Владимир Лобас

Fiction Book Designer

02.12.2005 FBD-U6WLO89X-CTWP-1BG3-M4X6-BJHIV09BRRWE 1.0

Владимир Лобас

Жёлтые короли

Записки нью-йоркского таксиста Товарищам моим – белым и черным, американцам и эмигрантам: из России и Израиля, из Греции и Кореи, арабам, китайцам, полякам и всем прочим таксистам города Нью-Йорк в знак глубокого уважения к их нечеловеческому труду эту горькую книгу посвящаю…

Водитель N 320718 LOBAS VLADIMIR

Июнь 1977

«Желтые короли» Владимира Лобаса – это талантливое, яркое, окрашенное живым юмором изображение сегодняшней Америки, взятое в своеобразном ракурсе – через призму восприятия русского эмигранта, который волей обстоятельств вынужден стать водителем такси. Читая книгу, видишь перед собой как бы вертикальный срез современной Америки – Америки неидиллической, сложной, конфликтной, требующей много сил и труда для выживания и – одновременно – доброжелательной, открытой. словом – живой, многообразной, интересной.

Печатается с разрешения литературного агентства ФИФИ ОСКАРД; 24 Вест 40 стрит, Нью-Йорк Сити. 10018

«Я никогда не знал бы многое из того, что я знаю, и половины чего достаточно, чтобы отравить навсегда несколько человеческих жизней, если бы мне не пришлось сделаться шофером такси…»

Из книги «Ночная дорога» Гайто Газданова, белогвардейского офицера, который в годы первой эмиграции стал таксистом в Париже.

ПРОЛОГ

Вы прилетели в Нью-Йорк и остановились в одном из отелей, глядящих окнами на Центральный парк. Наутро по приезде вы вышли из отеля, вдохнули полной грудью очищенный зеленью парка воздух и, взглянув на часы, – пора было начинать хлопотливый день, – направились к первому из таксомоторов, выстроившихся вереницей у подъезда.

Несколько странным вам показалось, что водители двух головных машин таксистской очереди находились не там, где им полагалось бы: за баранкой, а, подпирая спинами стену отеля, о чем-то болтали, на пассажира, заглядывавшего в окна кэбов, внимания не обращали, и выглядело это так, будто они оба вообще никуда не собирались ехать. Выждав минуту и поняв, что беседа таксистов может длиться бесконечно, вы решились, наконец, прервать этот милый tet-a-tet и спросили:

– Ну, ребята, кто из вас отвезет меня?

– Мой кэб занят, – чуть поморщившись, отвечал один из водителей.

– Разве вы не видите, что мы разговариваем? – с режущим слух акцентом сказал второй и при этом покачал головой, сетуя на всеобщую невоспитанность.

Чтобы избежать препирательств, вы шагнули было к третьей машине, но водитель, находившийся именно там, где ему и положено, защелкнул автоматический замок… Несуразный бойкот этот был тем более оскорбителен, что невозможно было понять, чем, собственно, он вызван… Остановив пробегавшее мимо такси, вы постарались как можно скорее забыть о случившемся.

Но несколько часов спустя, перед вечером, когда переодевшись, об руку с благоухающей женой вы снова вышли из отеля, безобразная сцена повторилась. Было время «пик», в потоке машин свободное такси все никак не попадалось, а у подъезда стоял лишь один-единственный желтый кэб. Неопрятный субъект с помутневшим то ли от пива, то ли от безделья взглядом сидел на капоте и болтал ногами.

– Дружище, сделайте одолжение, – едва ли не заискивая, обратились вы к нему: – отвезите нас в ресторан. Это совсем недалеко, а мы будем вам о ч е н ь признательны.

Туповатый таксист, однако, не понял намека. Он с натугой подавил зевок и, проморгавшись, сказал:

– Я никуда не поеду. Я – отдыхаю.

Швейцар отвернулся; ему, наверное, было стыдно наблюдать эдакое измывательство над гостями престижного отеля. Пришлось повысить голос, окликнуть швейцара, и тот, надо сказать, живо навел порядок: развязный кэбби в два счета оказался за рулем! Но, Бог ты мой, до чего же это неприятно, когда везет вас обозленный шоферюга, который все время бурчит что-то себе под нос, гримасничает и вам назло резко тормозит на перекрестках. Притихнув на заднем сиденье, вы молча разглядываете плешивый эатылок над несвежим воротничком и – в зеркало заднего обзора – обрюзгшие небритые щеки. К счастью, поездка длится лишь считанные минуты, и, когда кэб останавливается, счетчик показывает 1.80. Инцидент исчерпан; водителю протянуты две долларовые бумажки и сказано, что сдачу он может оставить себе.

– Зачем ты это делаешь? – в сердцах, поскольку грубиян угрюмо молчал, сказала жена.

– А ведь и в самом деле, – вслух согласились вы с замечанием жены. – Вам, водитель, наверно, следовало бы что-то сказать, если п о с л е в с е г о я дал вам десять процентов на чай.

– При чем здесь какие-то «проценты»? – ощерился кэбби. – Вы хотели оставить мне меньше, чем квотер*. Забирайте свои деньги!

Английскую речь он коверкал; рука еле сдержалась, чтобы не хлопнуть дверцей…

А назавтра, когда вы покидали Нью-Йорк, у отеля произошло чудо. Не успели вы с женой спуститься по ступенькам подъезда, как один из дремавших в очереди таксистов, заметив пассажиров, нажал на гудок; другой, похожий, кстати, на вчерашнего, бросился вам навстречу и буквально выхватил из рук чемодан, а третий, юркий такой, опередив швейцара, услужливо распахнул дверцу…

Вы с женой только переглянулись и еле сдержались, чтоб не расхохотаться. Но каково же было ваше и з у м л е н и е, когда вы своими глазами – не может же такое померещиться – увидели, как таксист (определенно тот самый, вчерашний!), захлопнув багажник, подскочил к швейцару и сунул ему ассигнацию… Да, да: он вместо вас уплатил чаевые!

– Аэропорт Кеннеди! – не слишком любезно бросили вы, не забыв давешних сцен.

– Слушаюсь, сэр! – бойко откликнулся жлоб, и кэб рванулся к переключавшемуся светофору…

А теперь, если вас интересует, откуда, да еще с такими подробностями известно мне о том, что произошло между вами и таксистами перед входом в отель, и в машине, и даже о нелепых пререканиях по поводу двадцати центов, оставленных на чай, я откроюсь: плешивый жлоб с небритыми щеками и мутным взглядом – это я. (* Четверть доллара, двадцатипятицентовая монета.)

Эх, как мне знать: а вдруг читатель, едва раскрыв мои записки, уже досадует, уже недоволен; это ведь не тот благодарный русский книголюб, который, обнаружив в двадцать шестой главе первое живое слово, будет уже до победного конца «давить» двухтомный роман про династию животноводов и, лишь перевернув последнюю, тысяча семьсот девяносто восьмую страницу, скажет: «Вот ведь какая дрянь!», но и после того не зашвырнет неудавшуюся, видимо, новинку, а даст почитать сослуживцам, чтобы проверить: совпадают ли мнения? Здесь ведь нету таких… А привередливый американец уже точно досадует: что, мол, этот таксист, этот эмигрант, только морочит голову и ничего толком у него не поймешь: почему вдруг ленивые кэбби кинулись усаживать пассажиров в машину? Да еще заплатили швейцару? Скорее всего, это вообще какое-то несусветное вранье: чтоб таксисты давали на чай – это что-то совсем уж неслыханное…

Но, ей же Богу, ни слова вранья нет в бесхитростной моей книжке! Вам просто не приходилось слышать о долларах, которые тайком мы платим швейцарам: один – за рейс в ближний аэропорт «Ла-Гвардия», два – за дальний «Кеннеди», а в то время, когда я начинал шоферить, приходилось иной раз давать и пятерку – за Ньюарк…

Конечно, не всякий швейцар берет у таксистов взятки, и я вовсе не ставлю перед собой такой цели – оклеветать всех подряд швейцаров! Тем паче, среди них у меня немало друзей, и я сам могу рассказать, например, о замечательном черном великане Ангеле, который и сегодня стоит у парадного входа в «Эссекс Лэйн Отель» и который среди нас, нью-йоркских кэбби, известен, прежде всего, своей безупречной честностью!

К тому времени, когда я познакомился с Ангелом, он уже отстоял на своем месте лет двадцать, имел парочку двухсемейных домов в Бронксе и один – в Джамайке, прачечную-автомат и участок земли во Флориде… Не удивляйся, читатель: любой из этих молодцов в цилиндрах, таких величественных и таких расторопных, с поклоном принимающих твою монетку, как правило, куда состоятельней, чтоб не попасть впросак, скажем так: большинства дающих.

Завидные деньги, однако, никому не даются даром. Коченеют швейцары на холоде и ветру; хоть и в накидках, а мокнут под дождями; таскают тяжеленные подчас чемоданы; и, как многим людям крупного телосложения, Ангелу постоянно хотелось есть.

А напротив отеля, у ограды Центрального парка, старая арабка разводила по утрам на своей тележке огонь, на угли капал розовый мясной сок, и ветерок нес к нам дразнящий аромат доспевающих шиш-кебабов. Как ни старался Ангел даже не глядеть в ту сторону, более часу вытерпеть он не мог и посылал за порцией кого-нибудь из пользовавшихся его расположением таксистов. Но что для здоровенного мужика шиш-кебаб, хоть и с горячей лепешкой, хоть и с салатом. Отвернется на миг к стене – и нет шиш-кебаба…И опять старается Ангел не смотреть на Центральный парк. А жадная арабка все поднимала и поднимала цены на свой аппетитный товар; начала она с доллара, но как-то уж очень быстро дошла до 2.75 и при этом все уменьшала и уменьшала порции. И даже лепешки ее, жаловался нам Ангел, стали совсем куцыми, и мы уже открыто возмущались ее бесстыдством!

Ангел стоял на своем посту, терзаемый головоломной мыслью. Разумеется, я далеко не беден, думал швейцар, но, если судить трезво, разве я так богат, чтоб одной рукой платить по 2.75 за шиш-кебаб, а другой рукой – за спасибо, за здорово живешь раздавать таксистам бесчисленные эссекс-лейновские аэропорты?

Как никто, понимали мы эти муки и все предлагали Ангелу свой честный бизнес: «Ла-Гвардия» – доллар, «Кеннеди» – два, но он был тверд, как скала. «Нет, нет и еще раз нет!» – отвечал нам неподкупный Ангел. Пусть арабка совсем потеряла совесть, он не станет пачкаться и – р и с к о в а т ь…

Дело в том, что «продавать аэропорты» таксистам – тяжкий грех не только перед Богом. Свой пост может потерять швейцар из-за пакостников – кэбби. Потому что таксист, хоть и сам же сует свой доллар, если пассажир, за которого он заплатил, вдруг передумает и велит везти его не в Кеннеди, а к автобусу, отправляющемуся в аэропорт, – может запросто, посреди дороги вышвырнуть из машины и пассажира, и его багаж, вернуться к отелю и закатить швейцару скандальчик: ты, мол, деньги взял, а сунул мне – что. Они же горло готовы перегрызть за свой несчастный доллар. Как иметь с ними дело.

Со стороны, конечно, вам легко рассуждать: ну, и не имей, дескать, с таксистами никаких «дел», если не велит начальство, если деньги эти и вправду грязные… Так ведь кто спорит? Таксистские доллары, разумеется, грязные, но зато ведь их много… А ну-ка, прикиньте: на каждые две-три сотни гостей, ежедневно покидающих отель, минимум, пятьдесят человек нанимают кэб до «Ла-Гвардии», десятка два-три – до «Кеннеди», а кое-кто улетает и из аэропорта Ньюарк… Поняли, чем это пахнет? Чуть ли не сотню в день суют таксисты швейцару! А в месяц? А в год. Вот и скажите теперь, что вы сделали бы, очутись вы на месте Ангела? Уверен, ничего путного вы не придумали бы, как не придумал до Ангела ни один швейцар, и пихали бы в карман запретные деньги, пока не полетели бы с работы, как Боб из «Шератона», как Джо из «Холидей Инн», и кусали бы потом себе локти…

Никогда не забыть мне тот день, когда среди таксистов толькотолько распространился еще не проверенный слух, будто Ангел стал давать аэропорты! И тому, говорят, д-а-л «Кеннеди», и этому. Взволнованный, я поспешил к отелю. И увидел: для гостя б-е-з ч-е-м-о-д-а-н-о-в Ангел остановил проезжавшее мимо такси, а когда рассыльный выкатил тележку с багажом, швейцар вызвал первую машину – из желтой очереди! Сомнений не было: Ангел давал аэропорты, но, оказывается, денег он по-прежнему не брал.

Промышлявших под его отелем таксистов башковитый швейцар обложил н а т у р а л ь н ы м н а л о г о м. С кого возьмет утиную ногу, а с кого – половинку банана, яблоко, крутое яичко или сырок. Снедь эту Ангел заглатывал, не привередничая, и в любой последовательности. Уроженец Британской Гвианы, он довольно быстро привык к нашим русским пирожкам с капустой, к шибающей чесноком украинской колбасе и совсем перестал тратиться на шиш-кебабы, за что лютая торговка его возненавидела и стала обзывать обезьяной.

– Манки!* – кричала она через дорогу.

Но Ангел был глух к ее глупым насмешкам. В роскошном мундире с золотым аксельбантом и в белых перчатках, он меньше всего походил на обезьяну, так что ни прохожие, ни гости отеля не могли догадаться, почему кричит арабка и кому адресуется ее сарказм. К тому же, некий полисмен, снимавший квартиру в одном из принадлежавших швейцару домов, доподлинно выяснил, что у арабки какие-то нелады с документами, и ей пришлось впопыхах, всего, говорили, за семнадцать тысяч продать свое доходное место у Центрального парка какому-то греку.

А добрый наш Ангел, покровитель таксистов, и по нынешний день с нами! Отвернется в закуток, проглотит ломоть жирного одесского штруделя с изюмом, закусит хвостом маринованной селедки и, глядишь, погрузит мне Кеннеди.

Совесть этого швейцара чиста перед управляющим отелем. Ибо, хотя он дает аэропорты не совсем бесплатно, какой, даже самый строгий босс, решится назвать кусок курицы – взяткой? И какой кэбби наберется духу заорать на всю улицу: раз твой клиент передумал, отдавай обратно мой кусок фаршированной рыбы. Смешно. Никто и никогда чушь такую орать не станет.

Но что это я все Ангел да Ангел. Раз уж так вышло, что речь почему-то зашла о швейцарах, давай я познакомлю тебя, читатель, со всеми швейцарами лучших отелей Нью-Йорка! И поверь, даже если ты богат и влиятелен, тебе пригодятся эти знакомства. Любому из моих друзей ты можешь оставить на часок в центре города свой «мерседес» без всякого риска, что машину уволокут на штрафную площадку; захочешь «понюхать» или «пустить по вене», поставить на бейсбольную команду или же пожелаешь добавить в свою жизнь капельку нежности – они всегда позаботятся, чтобы ты получил именно то, к чему нынче предрасположен… А кроме швейцаров я познакомлю тебя с кинозвездой-собакой и с нищим таксистом, который разбогател в течение считанных дней; я покажу тебе, читатель, тот особый Нью-Йорк, каким его видят водители желтых кэбов, а если тебе любопытно – научу, как украсть чемодан…

Если же ты, мой читатель, человек нуждающийся и честный, я охотно подскажу тебе, как вечерком подработать полсотни – без желтого кэба, на твоей частной, видевшей виды машине. Мы нырнем в тревожный сумрак Вест-сайда, минуем кордоны проституток у руин заброшенного шоссе, оставим позади старый пирс, где в былые времена гуляли стада педерастов**, и остановимся у одного * Обезьяна (англ.) ** Это было до эпидемии СПИДА. из неприметных баров на безлюдном по вечерам Уолл-стрите: у «Харрис Америкэн», «Харрис Хановер» или у тайного публичного дома на Гринвич-стрит. Мы подождем с четверть часика, пока под звезды не вывалит очередная компашка дельцов, зашибивших сегодня на бирже и по этому случаю крепко поддавших. Мы крикнем им: «Лимузин – по дешевке! Квитанции на двойную сумму!», и ты увидишь, как от загоготавшей в ответ ватаги отделятся двое, которым кажется, что они – самые трезвые. Они идут д о г о в а р и в а т ь с я, и, считай, что наши деньги уже в кармане; остается только насажать в машину как можно больше этих пьянчуг. Пусть один шумит, что ему нужно в форт Ли, а другой заказывает Бруклин-Хайтс – не обращай внимания; постарайся, если можешь, запихать их в машину всех до единого, а предупреди лишь о том, что платить будет каждый в отдельности.

Ну, а если ты, читатель, личность с запросами и не хочешь развозить по ночам пьяных деляг и нужен тебе не полтинник, а многие тысячи и вольная жизнь обеспеченного человека, я тоже тебя научу, как в эту жизнь пробиться, причем никак не изменяя – нынешнюю. Не калеча ее ни каторжными трудами, ни многолетним скопидомством, а с помощью одного безупречно легального способа, который сработает даже при условии, что у тебя кет сбережений… И если тебя интересует только это, тебе не придется ни читать мою книжку, ни даже листать ее, выискивая нужный совет: открывай сразу главу 20, и через двадцать минут ты будешь знать все необходимое и лишь слегка подивишься тому, до чего это просто, да, может, в уголке твоего сознания мелькнет мысль о том, как много твоих знакомых, которых ты издавна и искренне привык уважать, проделали в свое время именно это или нечто подобное…

Но ведь может случиться и так, что покажутся тебе то занятными, то смешными приключения нью-йоркского кэбби: как гадала ему цыганка (и сбылось ли ее предсказание?), как учился он водить машину з а д н и м х о д о м, как однажды нашел в кэбе булыжник, которым клиенты собирались размозжить ему голову, как он разгадал хитроумные загадки швейцара Фрэнка о Нищем и Докторе, как подружился с комиссаром полиции, как купил он свое такси и что из всего этого вышло. Страница за страницей ты, возможно, и сам не заметишь, как добредешь до конца и тут с удивлением обнаружишь, что тебе почему-то совсем не хочется воспользоваться своим новым знанием: тем самым простым и легальным способом, – даже для того, чтоб избавить от тоскливой службы и себя самого, и жену…

Такси свободно! Садись в кэб, мой читатель! Тебе предстоит необыкновенная поездка: ты не будешь указывать мне, куда ехать, я не стану включать счетчик, и помчим мы с тобой по разбитым нью-йоркским дорогам, по маршруту, которым мне довелось проехать-триста тысяч миль..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРИСТА ТЫСЯЧ МИЛЬ ТОМУ НАЗАД

Глава первая. ЕЩЕ ВЧЕРА ВПОЛНЕ ПРИЛИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК…

Каждое утро, проснувшись в своей квартире на девятнадцатом этаже дома, расположенного через дорогу от океана, в Бруклине, я первым делом выглядываю в окно, чтобы проверить, стоит ли мой кэб там, где я поставил его с вечера. Машину эту, которую я арендую и за которую отвечаю головой, слава Богу, ни разу не угоняли, но автомобили в Нью-Йорке воруют так часто, что у меня выработался такой вот рефлекс.

Убедившись, что украшенный пилоткой рекламы чекер* стоит на месте, и тихонько прикрыв дверь в спальню, где спит жена, и другую дверь – в спальню сына, мимо ставшего с недавних пор ненужным кабинета, я направляюсь в ванную. Накануне я вернулся с работы поздно, вымученный, и потому левая рука моя дрожит даже сейчас, после сна, и, чтобы донести пригоршню воды до лица, мне приходится как-то изловчиться. Впрочем, я к этому привык, приспособился и, умываясь, вспоминаю, что вчера, когда парковался перед домом, видел в нашем квартале только два желтых кэба, а сейчас, когда выглядывал в окно, заметил штук пять. Это машины моих соседей, таких же, как я, эмигрантов из России; значит, им пришлось работать до глубокой ночи, и они вернулись домой еще позже, чем я…

В нашем доме, а вернее, в огромном, построенном городскими властями жилом комплексе, образованном шестью корпусами, поставленными на границе с черным районом, живет много, чуть ли не половина «русских». Их привлекает и близость океана, и близость колонии земляков на Брайтон-Бич, и, конечно же, условия контракта: за отличные, комфортабельные квартиры мы платим вдвое меньше, чем жильцы окрестных частных домов. Мы живем в раю бедняков. (* Большая многоместная легковая машина.)

Разумеется, не все желающие могут попасть в рай; поселиться в нашем комплексе имеет право лишь семья с определенным доходом: не выше и не ниже установленных пределов. Если доход жильца повысится, то повысится и квартплата, а потому мы обязаны ежегодно подавать властям особую, заверенную нотариусом декларацию о своем финансовом положении…

Очутившись в чужой стране, еще не научившись связать на чужом языке и двух слов, «русские»* сразу же разобрались в самой сути американских порядков. Они поняли, что предоставляемые здесь блага – реальны, а запреты – условны. Что шкала доходов – условность. Если, записываясь в очередь на квартиру, указать в анкете не сумму своих доходов, а разрешенную шкалой цифру, все будет хорошо. Эту цифру никто не проверяет. И ежегодную декларацию, тем паче, не проверяют. Да и сам принцип очереди, в которой нужно ждать и два, и три года, есть ни что иное, как иносказание, деликатный намек. Умным, понимающим что почем и умеющим быть благодарными людям чиновники предоставляют жилье без очереди. Для наших это было так просто, так естественно, ибо когда и какой еврей в Советском Союзе вселяется в квартиру без взятки. И еще кое-кто из моих земляков, из тех, кто побойчей, посмекалистей, успел сообразить, что, получив от города квартиру, совсем не обязательно в нее перебираться. Живи там, где жил, покупай в Лонг-Айленде дом, а дешевую квартирку, накинув цену, можно сдать от себя менее расторопному эмигранту, – это бизнес! И потекли «русские» в наши дома, вызывая к себе неприязнь старожилов…

Дети наших эмигрантов, с удивлением замечаю я, стесняются языка своих родителей: мой шестилетний приятель дергает за юбку мамашу, разговорившуюся со мной в лифте: «Мама, перестань! Как тебе не стыдно…» Прискакав на детскую площадку. он уселся на лавочку, оглядел исподлобья рой галдящих сверстниц и сказал со вздохом:

– Я люблю девочек…

– Почему же ты с ними не играешь?

– Они говорят: «Ты русский, ты плохой…»

– Какие невоспитанные. Хочешь мороженного? (* Там, в России, нас не считали русскими. В паспорте у каждого из нас было проставлено: «еврей». Именно как евреям нам и разрешили уехать. Но едва мы пересекли границу, как все вокруг, поскольку мы говорили между собой по-русски, стали называть нас русскими, и теперь мы сами часто говорим о себе: «русские».)

– А оно кошерное?

– А что это значит?

– Кошерное – значит очень вкусное.

Увидел у киоска размалеванную старуху и заподхалимничал, заулыбался.

– Тебе нравится эта тетя?

– Она богатая…

– А почему тебе нравится – богатая?

– Богатая – значит очень умная.

Этот мальчик не задавал вопросов. Он знал все ответы на все вопросы. Он был сыном единственного из моих знакомых, который вскоре стал миллионером…

В этом бруклинском раю, я прожил какой-то странной, призрачной жизнью около трех лет. Каждый день я покупал русскую газету. Книги, которые я читал, были изданы на Западе, но – на русском языке. Мы покупали в русских магазинах выпеченный по русскому рецепту хлеб, русские сушеные грибы, русскую ветчину и русскую минеральную воду.

Раз в неделю я садился в метро и с одного крошечного пятачка, на котором протекала моя русская жизнь в Америке, через весь Нью-Йорк переезжал на другой пятачок, где в нескольких комнатах в небоскребе на Сорок второй улице размещалось учреждение, сотрудники которого тоже думали и говорили между собой по-русски, печатали на русских пишущих машинках, а на библиотечных столах громоздились кипы с о – ветских газет (некоторые из них выписывались специально для меня) и здесь же я получал свой еженедельный чек на 190 долларов…

Каждую пятницу ровно в десять утра я входил в специальное помещение, задрапированное от пола до потолка поглощавшими отражения звука складками ткани, закрывал за собой тяжелую звуконепроницаемую дверь, садился лицом к стеклянной, во всю стену, тоже звуконепроницаемой перегородке и ждал, когда над моей головой вспыхнет красная сигнальная лампочка. Когда она загоралась, это означало, что микрофон – включен.

Одновременно высокий седой человек за стеклянной перегородкой кивал мне головой, я отвечал ему кивком, и тогда он нажимал на кнопку, пуская записанную на пленку звуковую заставку: – Говорит «РАДИО СВОБОДА». Сейчас вы услышите еженедельное обозрение нашего комментатора Владимира Лобаса…

Владимир Лобас – это мой литературный псевдоним, это я.

Чтобы помешать людям слушать нас там, в России, советские города окружались сетями сверхмощных радиостанций особого назначения, которые никогда нс передавали ни последних известий, ни прогнозов погоды, ни футбольных репортажей, а лишь непрерывно, двадцать четыре часа в сутки транслировали вой высокочастотных генераторов: «джаз КГБ». Это была война: за умы, за людские души, которая превращалась в эфире в войну западных передатчиков и советских глушилок.

Если бы всего лишь года три-четыре назад меня, нагловатого тридцатипятилетнего киношника, чье имя время от времени мелькало в газетах, спросили бы: что конкретно толкает тебя бросить благополучную жизнь и все связанные с ней, может, и не очень значительные, но такие п-р-и-я-т-н-ы-е привилегии: смотреть западные, не доступные для «простых смертных» фильмы, ездить в не доступную для прочих заграницу, регулярно получать зарплату, появляясь на работе лишь иногда, уютную квартиру, купленную по льготной цене в писательском кооперативе – за тысячу двести рублей (за тысячу долларов!); оторвать от сердца могилы матери и вырастившей меня няньки: родных, друзей, отца – я ответил бы: в о т э т а к р а с н а я л а м п о ч к а, э т а р а д и о с т а н ц и я, которая, я знал, где-то там, в далекой Америке, есть.

В этом странном, наверное, для западного человека побуждении не было, между тем, ничего личного, присущего именно мне. Миллионы других людей: умных и глупых, неудачников и баловней судьбы, копошившихся вместе со мной в той, советской жизни, тосковали и тоскуют о том, чтобы любой ценой, любым путем – используя туристскую путевку, гастроль, спортивные соревнования, израильскую визу, а то и ночью, под пулями, под колючей проволокой, в резиновой лодке, с аквалангом, совершенно не задумываясь о том, что ждет впереди – лишь бы о т т у д а вырваться. Вот и меня постоянно, годами жгла мысль, что когда-нибудь я окажусь перед этим микрофоном и получу возможность говорить правду людям, поколениям которых ежедневно вдалбливалась в головы злокачественная ложь. И потому я не задумывался над тем, сколько денег мне будут платить и выгадаю я или прогадаю, «изменив судьбу».

Денег же, которые я зарабатывал на радиостанции, нам вполне хватало. Мы с женой ни в чем себе не отказывали; сын учился в прекрасной частной школе, за которую мы не платили ни копейки; потом он поступил в колледж, и, хотя у меня не было ни знакомств, ни связей, сын не только учился бесплатно, но еще получал в колледже деньги на учебники и прочие расходы.

Мой отец, которому я подробно писал о нашей жизни в Америке, с некоторыми затруднениями, но все-таки переводил мои письма на советский образ мышления. Так, например, он не удивлялся, что студенту платят стипендию. Однако, когда я написал ему, что мать моей жены, которая эмигрировала вместе с нами, получает пенсию и снимает отдельную квартиру, папа рассердился и в ответном письме прикрикнул на меня из-за океана: дескать, ври, да не завирайся! Как могла твоя теща получить в Америке пенсию, если не работала там ни единого часу. Впрочем, я и сам иной раз задумывался: в самом деле, а как это так.

Но однажды к нам в дверь постучалась совсем другая Америка: у меня заболел зуб.

И опять через весь Нью-Йорк в метро, а потом на автобусе я отправился на пятачок, где среди сверкания прожекторных ламп и шкафов с инструментами царил дантист, который с акцентом, с трудом, но еще говорил по-русски. Услышав мою безупречно чистую речь, он попросил меня заплатить вперед за осмотр и рентген, а затем вынес приговор: удалить восемь зубов и поставить д-в-а м-о-с-т-а.

– А почему это, если болит один зуб, – вскинулся я, – нужно удалять восемь?!

– Потому что они мертвы, – скорбно сказал дантист.

– Но у меня никогда не болели зубы…

– Это беда всех эмигрантов. Перемена образа жизни, пищи, воды – стресс…

Научная дискуссия кончилась.

– А сколько все это будет стоить?

Щелкнул выключатель, и яркий свет, бивший мне в лицо, погас.

– Четыре тысячи восемьсот пятьдесят долларов, – отчеканил дантист, и в глазах у меня потемнело. Я как-то, знаете, не привык еще оперировать – тысячами. Ни в один из месяцев, что я прожил в эмиграции, мой заработок не поднимался до суммы в тысячу долларов.

– Доктор, вас устроит, если я внесу, скажем, пятьсот долларов, а остаток буду выплачивать сотни по три в месяц?

Дантист обиделся:

– Разве я требую у вас всю сумму сразу? Разумеется, я могу подождать: месяц, два. Но я не могу ждать г-о-д!

По дороге домой на углу Кони-Айленд и Брайтон-Бич авеню под цветастым зонтом, водруженным на новенькую тележку, я увидел будущего миллионера. Он торговал сосисками.

– Ну, как делишки? – спросил я.

– Хорошо, – сказал Миша и добавил: – стыд, Володя, я потерял в Америке уже на другой день! (В Союзе он как-никак числился инженером).

Миша угостил меня горячей сосиской, открыл баночку кокаколы и вдруг спросил:

– Хочешь начать со мной бизнес?

– Смотря какой, – солидно ответил я.

Миша глядел на меня в упор, и я понял, что сейчас он скажет что-то ужасное… Но Миша сопел и молчал. Он запустил руку глубоко в карман своих широченных, советского производства штанов, долго шарил там (видимо, колебался: открываться ли?) и, наконец, решившись, шваркнул о никелированный прилавок тележки желтым, размером с долларовую монетку, кругляшом. На лицевой стороне его я увидел рельефно отчеканенную голову статуи Свободы:

– Володя, мы будем штамповать эту б…!

Он побледнел: в глазах полыхало безумство:

– Это чистое золото!

– Миша, – с тоской сказал я. – Ну, подумай сам: зачем я тебе нужен? В золоте я ничего не смыслю, денег у меня нет.

– Я знаю, знаю, – зашептал Миша. – Но, Володя, у тебя есть – язык!

– Какой «язык»? Я же говорю по-английски в сто раз хуже, чем ты на идиш.

– При чем тут «ты – хуже, я – лучше»? – Миша нервничал и сердился: – Неужели у тебя совсем нет этой жилки? Ты же даже меня не выслушал!

Миша перевернул кругляш, оборотная сторона которого оказалась гладкой, и объяснил, что я держу в своих руках «памятную медаль», которую нам предстоит продавать счастливым родителям новорожденных американцев. Если на гладкой стороне выгравировать имя и дату рождения младенца – какой отец, какая мать устоят перед соблазном иметь на всю жизнь «память»? А сколько детей рождается в Нью-Йорке! И Нью-Йорк это только начало. Короче, он, Миша, берет на себя раввинов и еврейские родильные центры, а мне предстоит действовать в англоязычных сферах: вербовать католических, протестантских и прочих гойских священников, которые, используя свой авторитет, будут активно способствовать сбыту медалей…

– Но с какой стати они станут нам помогать? – удивился я и почувствовал, какую боль способна причинить моя вульгарная наивность:

– Во-ло-дя, они же будут падать в долю.

Почему-то именно в эти дни, когда я старался как можно реже открывать обезображенный рот, когда после продолжительных переговоров дантист удалил-таки мне зубы, пообещав, что, едва подзаживет десна, он б-е-с-п-л-а-т-н-о вставит в-р-ем-е-н-н-ы-е мосты – у меня впервые зародилось сомнение в добросовестности свободной американской печати… Случилось это в приятный послеобеденный час, когда с океана уже потянуло прохладой, и я, развалившись в кресле, углубился в «Нью-Йорк Пост». Читать газету мне было трудно, но тут я как-то очень уж бойко одолел длинную статью о безработице. Незнакомые слова в статье на эту тему встречались редко, поскольку все вокруг: и пассажиры в метро, и соседи по дому, и телевизионные дикторы, и сенаторы, и сам Президент взахлеб говорили о безработице…

После еды меня клонило в сон, и, чтобы продлить ежедневный урок чтения, я стал просматривать самое легкое – объявления: »…

Почему же в каждом бюро, где выдают пособие, стоят в очередях сотни безработных? »…

За каждое объявление заплачены деньги. С какой же стати работодатели выбрасывают свои доллары на ветер вместо того, чтобы позвонить в бюро, где, конечно же, есть картотека, и попросить прислать безработного парикмахера или «энергичную личность»? Очевидно, я не понимал чего-то важного и потому приказал себе не занимать мысли решением государственных дел, а подумать о чем-нибудь земном, например, о том, как бы подработать на стороне четыре тысячи и поскорей заменить «временные зубы» – на «настоящие»… Но не тут-то было: едва я стал просматривать объявления ц-е-л-е-н-а-п-р-а-в-л-е-н-н-о, выяснилось, что подыскать для себя самый скромный приработок намного трудней, чем решить проблему безработицы в масштабах страны.

Ни бухгалтерского учета, ни программирования я не знал. В детективы не годился. Менеджером стать не мог уж хотя бы потому, что никогда не командовал и не умел командовать людьми.

Спускаясь по лесенке престижности профессий все ниже и ниже, я набрел на раздел «ТРЕБУЮТСЯ ВОДИТЕЛИ», не умещавшийся в трех колонках.

Требовались водители грузовиков, лимузинов, микроавтобусов, развозчики хлеба, воды, горючего…

Я никогда не водил ни грузовиков, ни лимузинов, но такая перспектива мне почему-то сразу понравилась. И до чего это сладко было: даже просто помечтать о лихой шоферской свободе! ».

Это объявление мне понравилось еще больше. ».

Чувство ответственности протестовало, а благоразумие подсказывало, что мне не следует садиться за баранку ни новенькой, ни старенькой машины, но ведь я занят на радиостанции только по пятницам и в остальные дни вполне… И почему бы мне не п-о-п-р-о-б-о-в-а-т-ь. ».

Ну, как я мог упустить такую возможность?

Через плечо в газету заглянула жена. Полгода назад она потеряла место русской машинистки в переводческом бюро, а поскольку с английским языком была не в ладах, то нового места все никак найти не могла… Сейчас, взглянув на страницу объявлений, жена и-с-п-у-г-а-л-а-с-ь, что меня, чего доброго, и в самом деле возьмут на работу в гараж, и попыталась умерить мой пыл:

– Сиди уж, «водитель»! Кому ты нужен?

Я позвонил по объявлению, совершенно не веря в успех, как вдруг чертово колесо завертелось: фотовспышка, отпечатки пальцев, медосмотр, и вот уже в каком-то заплеванном сарае я стою перед экзаменаторами Комиссии такси и лимузинов..

Хотя я по-прежнему воспринимал предстоящий экзамен не совсем всерьез, однако, еще до того, как нам раздали листкивопросники, когда мы только рассаживались за столами, наметил я на всякий случай одного пуэрториканца с живым, осмысленным лицом и постарался пристроиться рядом с ним.

В первом пункте моего листка спрашивалось, где находится «Рокфеллер – центр»? Это, конечно, я знал. Ответ на второй вопрос:

«Где находится музей «Метрополитен»? – тоже не вызывал затруднений. Для начала дела шли неплохо. Но уже третий вопрос – о расположении Пенсильванского вокзала – показался мне заковыристым: я никогда на этом дурацком вокзале не был!

Отлично ориентируясь в нью-йоркском метро, запросто подсказывая приезжим, как пересесть с поезда «D» на поезд «Е» или «RR», о п-о-в-е-р-х-н-о-с-т-и города я имел непростительно туманное даже для начинающего таксиста представление. Взгляд мой воровато забегал, проверяя, не следит ли за мной инспектор, глаза скосились на листок соседа, и от сердца сразу же отлегло: наши листки с вопросами были одинаковы. А сосед мой – в нем я не ошибся – знал все на свете: и про гостиницу «Вальдорф-Астория», и про госпиталь «Маунт Синай», и про небоскреб «Крайслер»…

Мы не обменялись ни единым словом, но, едва перехватив мой взгляд, этот пуэрториканец положил свой листок так, чтобы мне удобнее было списывать. Недаром в России говорили: «Среди евреев тоже бывают хорошие люди!»…

Шепелявый экзаменатор, которому тоже не помешало бы наведаться в зубопротезный кабинет, позвал меня к своему столу:

– Ты говорисс по-английски?

Я ответил, что в данный момент мы говорим по-английски.

Он протянул мне раскрытую брошюру и ткнул пальцем в Сорок второй параграф: «Читай вслух!». Я прочел:

«Водитель такси не имеет права ни словом, ни жестом и никаким иным образом отказываться везти пассажира. За нарушение этого правила штраф сто долларов, за повторное…»

Скучный американский чиновник, он явно не намеревался побеседовать со мной по душам, что обязательно сделал бы на его месте любой советский кадровик. Тот непременно поинтересовался бы, почему мне вздумалось работать в такси, сказал бы, что честность – это главное в моей новой профессии, а, может, даже загнул бы и что-нибудь мудреное, почерпнутое накануне из вечерней газеты: понимаю ли я, какая ложится на меня о-т-в-е-т-с-т-в-е-н-н-о-с-т-ь в том смысле, что таксист, это «лицо города», – первым встречает приезжих? Я покивал бы, послушал и, глядишь, тоже что-нибудь рассказал бы. Ну, например, о первом такси, которое существовало еще в Древнем Риме и которое, хоть и представляло собой запряженную лошадьми повозку, тем не менее, было оснащено самым настоящим счетчиком, устроенным из двух концентрических ободов, и устанавливавшимся на ступице колеса. Через каждые пять тысяч шагов высверленные в ободьях отверстия совмещались, и тогда сквозь них в особый ящик-«кассу» падал камушек.

К сожалению, инженер и архитектор Витрувий, оставивший нам описание первых счетчиков, ничего не сообщает о том, пломбировались ли эти самые «кассы». А между тем, если они не пломбировались, жуликоватые древнеримские таксисты вполне могли подбрасывать лишние камушки, когда развозили пьяных патрициев или, скажем, туристов из Карфагена.

Часто ли проделывают подобные штуки нынешние ньюйоркские кэбби, я не знал, поскольку в Нью-Йорке на такси не ездил, но прохвосты из Вечного города проучили меня жестоко. Когда в период совсем еще недавних эмигрантских скитаний наша семья сошла в аэропорту имени Леонардо да Винчи, и мы, не зная ни слова по-итальянски, протянули таксисту бумажку с адресом, он содрал с нас сто долларов за поездку в центр города и требовал еще денег – за багаж? – и орал, и не отдавал чемоданы, а у нас всего было триста долларов, и нам предстояло неопределенное время дожидаться в Риме американских виз…

Но инспектор Комиссии по такси и лимузинам не собирался вступать со мной в какие бы то ни было разговоры и, едва я дочитал Сорок второй параграф, как он объявил, что экзамен закончен. Произошло то, чего боялась жена и чего в глубине души боялся я сам: я стал шофером такси, не умея водить машину.

Глава вторая. АЗЫ НОВОЙ ПРОФЕССИИ

В последний год жизни в России, ожидая разрешения на выезд, я решил, что мне необходимо получить водительские права. Конечно, права можно было купить, и стоили они не дороже, чем пара импортной обуви, но я и в самом деле хотел н-а-у-ч-и-т-ь-с-я управлять автомобилем. Как ни сложится моя судьба за границей, думал я, хорошо ли, плохо ли, а ездить на машине мне придется. И даже мой консервативный папа, который обычно не одобрял всякие мои затеи и у которого, как и у меня, никогда не было своей машины, на этот раз согласился со мной: «Там – все ездят. Там это необходимо».

Отмучившись шесть полагавшихся каждому учебных часов с инструктором, я получил советское «Удостоверение шофера-любителя». В Нью-Йорке экзотическое мое удостоверение обменяли на стандартный «лайсенс»*, но практики вождения у меня не было никакой. Самостоятельно, без инструктора, я ни разу не садился за руль.

Отступать, однако, было поздно, и, пообещав жене быть предельно осторожным, явился я на работу в тот самый бруклинский гараж, по ходатайству которого таксистские мои документы были оформлены в кратчайший срок.

Пришел я, как мне было велено, к пяти утра и увидел в диспетчерской безобразно заплывшего жиром «Ларри», который уверял кого-то по телефону: «Да, это я, Ларри. » и жестом велел мне подождать. Разговор был важным: все, что говорила трубка, диспетчер старательно записывал на узеньких красных и зеленых бланках; по-видимому, он принимал ранние вызовы машин… Из угла в угол, хромая, словно перекошенный маятник, ходил насупленный алкоголик с крупнопористым, словно из пенобетона, носом… На скамье без спинки в неудобной позе сгорбилась женщина лет тридцати. Наверное, она сидела так уже давно; можно было только догадываться, что черты ее безбрового, серого сейчас лица, в иное время, в иной обстановке, милы и приятны.

Я понимал, что этих двоих лучше ни о чем не расспрашивать, и смутное предчувствие, что я вступаю в чужой, не известный мне мир, где живут какие-то совсем другие люди, по каким-то своим законам, – коснулось меня.

– «Ди»? Донна? – переспрашивал диспетчер. – Тоже десять.

Дверь, в которую я вошел четверть часа назад, приоткрылась, и в образовавшуюся щель на высоте примерно дверной ручки в диспетчерскую просунулась всклокоченная голова и рявкнула:

– Ларри, машину для леди!

Правая рука Ларри продолжала писать, но левая – юркнула в ящик стола и швырнула на покрытую плексигласом поверхность ключи от машины. Женщина взяла их и вышла. Хромой продолжал ходить из угла в угол, а диспетчер все писал и писал:

– Фрэнк? Шоу? Двадцать. Гарри? Тоже шоу.

– Ларри, машину для джентльмена! (* Лицензия – в данном случае водительские права таксиста.)

Ларри умоляюще взглянул на сердитого карлика: «Донна – Линда?» – рука шмыгнула в стол. – «Дубль?» – звякнули ключи. – «Четыре?» – хромой вышел…

Приблизившись к столу, чтобы напомнить о себе, я взглянул на разграфленные бланки и увидел, что диспетчер вписывает свои пометки в столбики, озаглавленные так: «Название ипподрома», «Сумма ставки», «Номер заезда». (Впервые – мне теперь часто придется употреблять это слово – я видел живого букмекера). А по плексигласу стола по направлению ко мне уже скользнула какая-то синяя карточка с фотографией. Я взял ее в руки. Фотография была моя. Рядом было напечатано мое имя. А над именем и фотографией нависал черный, не изменившийся и по сей день мой таксистский номер – 320718.

– Ключи не забудь! – прикрикнул на меня диспетчер. – Они тебе пригодятся…

В глубине захламленного двора стояли два желтых «форда»: один – новехонький, на который – ну его к бесу! – я поглядывал с опаской, и другой – битый, изъеденный ржавчиной, но зато очень даже для меня подходящий. Какие бы увечья ни нанес я этому калеке, потом можно сказать, что так и было. Не раздумывая, я направился к старой машине и – не промахнулся: ключ легко отпер дверцу – шелудивый кэб предназначался мне. Взревел мотор. Теперь нужно было выполнить фигуру высшего пилотажа: развернуть машину к воротам. Я тронул руль, он не двигался. Попробовал сильнее – никакого эффекта. Баранка не крутилась нн вправо, ни влево, на лбу у меня выступил пот.

– Эй, Ларри! – голова карлика торчала рядом с моей машиной, а через двор, колыхаясь и пыхтя, к нам уже спешил Ларри.

– Руль не крутится, – пожаловался я.

– Эй, парень, – с налета заорал на меня Ларри, – у меня все машины такие! Ты что, не понимаешь: если руль «заедает», нужно нажать на газ? Тогда руль повернется.

– Нет, не понимаю, – твердо сказал я. – Когда нужно повернуть руль, я нажимаю не на газ, а на тормоз.

– Но в гараже сейчас нет другой машины!

– Ларри! – пристыдил диспетчера карлик.

– Хорошо, очень хорошо! – взвизгнул диспетчер. – Я дам ему кэб, у которого на спидометре пять тысяч миль! Но, Робби, пусть он в твоем присутствии сам подтвердит: можно доверить ему эту «ляльку», эту красавицу?

Тут загадочный мой покровитель, почему-то защищавший мои интересы, но в то же время и как бы не замечавший меня, повернулся в мою сторону. Нужно было что-то ответить. Я покраснел и отрицательно покачал головой:

– Нет…

Профессор Стенли Гофман, специалист по новейшей русской истории, уволенный из университета еще во времена Вьетнамской войны и кончивший службой в мебельном магазине, вызвался безвозмездно дать мне несколько уроков вождения.

Учить меня было трудно. Многострадальная машина Стенли, единственное его достояние, не хотела меня слушаться. Я боялся своих неуверенных движений, боялся автомобилей, обгонявших нас, и все время наезжал на бровку. Однако, за субботу и воскресенье терпеливый Стенли научил меня более или менее ровно вести машину, поворачивать и даже выполнять разворот.

Почувствовав, что моя квалификация растет буквально с каждым часом, я все же не отважился еще раз показаться на глаза ни жирному Ларри, ни, тем паче, странному моему заступнику, который, как объяснил мне некий словоохотливый таксист в закусочной «Макдональд», был главой профсоюзной ячейки водителей в том бруклинском гараже, где мой дебют так и не состоялся. Однако необходимости встречаться вновь со свидетелями моего позора не было: ведь я уже стал обладателем синей карточки, «дипломированным», так сказать, таксистом, а таксисты требовались везде. И однажды утром в гараже «Фринат», расположенном в районе Квинса, нервный диспетчер Луи швырнул мне в окошко ключи от кэба номер 866, и я побежал разыскивать свою машину!

Светало… По обеим сторонам глухой улочки, упиравшейся в «бок» моста Квинсборо выстроились желтые чекеры с наклейками гаражных номеров. Я обошел вокруг квартала, который и солнечным днем выглядит довольно мрачно, – моего номера не было. Оставалось поискать под мостом, где разместилось еще с полсотни машин, но туда идти не хотелось: там было темно…

Под ногами грохотали листы железа. Под низко нависшими конструкциями моста гулко отдавался каждый звук. За спиной послышались шаги, я оглянулся, наступил на бутылку и чуть не упал: по широкому проходу ко мне направлялись двое черных! Волосы их были перехвачены повязками, под мышкой у каждого торчала коробка из-под сигар. В таких коробках, я видел в кино, грабители носят револьверы…

Зловещая пара приближалась, но я уже успел заметить кэб с номером 866 и юркнул к машине гораздо поспешней, чем позволяло чувство достоинства. Шаги замерли… С трудом втиснулся я в кабину: мой чекер стоял между двумя другими, почти вплотную к ним. Испуганно вскрикнул пережатый стартер, я лихорадочно стал подавать назад, чтобы поскорее выбраться из-под моста, и – зацепился за бампер соседней машины! Я попытался исправить ошибку и ударил другую машину. По крыше кабины над моей головой постучала рука:

– Выходи!

Без всякой попытки к сопротивлению покинул я свое убежище. Но меня бандиты не тронули. По-видимому, им нужен был кэб, а не я. Тот, который стучал по крыше, забрался на сиденье и в два движения развел сцепившиеся машины (при этом к моим царапинам он не добавил ни одной) и остановил чекер посредине прохода:

– Садись!

Не поднимая глаз, я достал из кармана доллар.

– Спрячь!

Крыло моего кэба было изрядно помято:

– Меня заставят за это платить?

– Что ты так много болтаешь? Езжай работать.

Так в тихий предутренний час в воскресенье я оказался в движущейся машине – один… Было 3 июля, мой день рождения – самый радостный с тех пор, как я помнил себя!

Сколько раз дано человеку испытать ощущение счастья? Сколько раз испытывал это ощущение я? Ну, пожалуй, тогда, когда с риском для жизни переплыл крошечный сельский пруд… Но редь то был не я, истерзанный туберкулезом и голодом мальчик из послевоенного русского детства… И еще я был счастлив, когда л-е-т-а-л. И учил летать надменную медноволосую кассиршу из «Салона красоты» на соседней улице. Я шептал ей: «Не бойся! Делай, как я!». Повторяя мои движения, она грациозно взмахивала руками, и мы взмывали в воздух. Но ведь то были с-н-ы… А потом, лишь многомного лет спустя, впервые допущенный к монтажному столу, склеил я два случайно попавшихся под руку кинокадра: черно-белый, с горящим в ночном небе и падающим на землю самолетом, и совсем из другого, цветного фильма – поле, покрытое алыми маками. Я пропустил ролик на маленьком экране мовиолы и вдруг почувствовал, как по спине пробежал озноб: в монтажном стыке возникло нечто неожиданное, чего ни в одном из кадров порознь не было – будто вспыхнула искра. Что это было.

Вот так и сейчас: я ехал, сам не зная куда, и был счастлив.

Во всем огромном Нью-Йорке я был, наверно, единственным таксистом, который радовался тому, что на улицах нет пассажиров. Мне хотелось обвыкнуть, побыть одному. Еще сильней обрадовался я, когда увидел, что на мосту Квинсборо нет ни одной машины, кроме моей!

Разве я мог когда-либо даже мечтать, что однажды какой-то сумасшедший зальет в свою машину полный бак бензина и отдаст ее мне на целый день, чтобы я катался по городу? Даже добрый Стенли такого не сделает. А теперь этот танк, этот чекер – мой!

Я свободен, как птица. Еду, куда хочу! Мало того: за то, что я буду учиться водить машину, узнавать волнующий, до сих пор не знакомый Нью-Йорк, мне же, за мое удовольствие, будут платить деньги. Неужели такое бывает?

Я тронул руль вправо, и кэб двинулся к бровке. Тронул влево – он выровнялся. Коснулся тормоза – он замедлил ход. Я понял, что моя машина чутка и послушна. Я ехал все смелей, от скорости захватывало дух, стрелка спидометра приближалась к отметке «20». Теперь самое главное, думал я, не спутать педали – газ и тормоз!

Сколько ни спрашивал я потом таксистов, ни один из них не помнил своего первого пассажира: кто это был, куда и откуда ехал. Не запомнил своего первого пассажира и я. А вот первого таксиста, который со мной разговорился, я, конечно, запомнил.

Мы встретились в то же воскресное утро, когда, перевалив через мост, я оказался в не проснувшемся еще Манхеттене и, завидев у Центрального вокзала пустое такси, пристроился ему в хвост. Мне не терпелось пообщаться с коллегой, но он сидел, уткнувшись в газету, и, не решившись его беспокоить, я стал осматривать свой чекер.

Внутри он был просторным, несмотря на отделявшую водителя от пассажира прозрачную, пуленепробиваемую (?) перегородку, верхняя часть которой – двигалась. Сидя за рулем, я мог открывать и закрывать ее и даже защелкивать на замок.

При закрытой перегородке пассажир и водитель могли рассчитаться, используя вделанную в плексиглас «кормушку» с круто изогнутым дном, через которую можно передать деньги, но нельзя – выстрелить.

На передней панели был установлен счетчик с флажком. Когда в кэб сядет пассажир, я опущу флажок и на табло появятся 65 центов «посадочных». Справа от счетчика, вставленная в специальную «витринку», красовалась моя синяя карточка.

Я вышел из машины, полюбовался гипертрофированными бамперами чекера, надежно защищавшими его спереди и сзади, и заглянул в пассажирскую часть салона. Интересно, подумал я, а может ли пассажир, сидя на заднем сиденье, прочесть на карточке мое имя и номер, чтобы в случае чего потом на меня пожаловаться? Я плюхнулся на черную подушку и тотчас подскочил, как ужаленный: счетчик клацнул – 65 центов!

– Доигрался? – сказал насмешливый голос. Пожилой таксист с газетой в руках стоял рядом: – Разве тебя не предупреждали?

Наверняка, предупреждали, но всего не упомнишь. Теперь, не заработав еще ни копейки, я «на почин» оказался «в минусе»: 65 центов придется отдать.

– Выдумали черт знает что! – буркнул я. – Когда клиент сядет, я уж не забуду включить счетчик.

– Ты, может, и включишь, а другой – нет.

– Почему?

– Получит деньги и положит себе в карман. Кэбби это такой народ – за ними нужен глаз да глаз.

Замечание было не из приятных; однако же меня лично – ну, какой я кэбби! – оно ничуть не задело.

– А правда, что таксисты зарабатывают по шестьсот долларов в неделю? – спросил я.

– По-разному зарабатывают…

– Ну сколько у вас, например, получается в среднем?

Мой новый знакомый удивленно взглянул на меня:

– Ты думаешь, что я таксист?

Я понял, что сморозил какую-то бестактность.

– Если ты собираешься работать в такси, научись разбираться в людях!

Что он имел в виду? Бесцветное морщинистое лицо, изможденная фигура…

– Разве ты не видишь, как я одет?

Замусоленный галстук. Помятый черный пиджак, напяленный, несмотря на жару…

– Хозяин этого кэба – мой друг. Я ведь не работаю, как ты, на гараж. Если у меня есть свободное время, я иногда могу выехать на несколько часов…

Разговор наш происходил в шесть утра в воскресенье.

– Для чего же вам это нужно: ездить под видом шофера такси?

– Ты задал умный вопрос. Я встречаю новых людей, завожу знакомства, собираю нужную информацию: я – бизнесмен!

Как ни был в то утро поглощен я мыслями о своей персоне, как ни гордился собой, я все-таки догадался, что даже передо мной, случайно промелькнувшим на его пути человеком, он стыдился своей участи, своей желтой машины. И тем более мне было жаль его, что мое собственное положение было совсем иное. Ведь о себе-то я определенно знал, что я не таксист и никогда таксистом не буду, и мне, наоборот, даже польстило бы, если бы кто-нибудь по ошибке принял меня за настоящего кэбби. Но мысли мои спутались, едва я спросил себя: а хотелось бы мне, всегда так искренне верившему, что никакой труд не может быть постыдным, встретить сейчас кого-нибудь из сотрудников радиостанции или соседей по дому: сухонького художника с шестнадцатого этажа? его хромую жену? будущего миллионера. Ох, пожалуй, нет, не хотелось бы.

Долго мы стояли у Центрального вокзала. Никто к нам не подходил, разговор заглох. Поразмыслив над тем, как бы приспособить свои убеждения к нынешнему моему положению, я рассудил так: работа в такси не хуже любой другой, но если все-таки она унизительна, то не потому ли, что таксисту дают, а он принимает чаевые – лакейские деньги? С тем я и уехал…

Я по-прежнему не вижу на улицах прохожих, а машины вокруг – только желтые, только такси. И все без пассажиров, пустые. И все куда-то спешат, спешат… Куда?

Как это глупо, думаю я. Согласно моим представлениям, таксист должен ехать быстро, когда везет клиента, а если клиента нет, нужно ехать медленно, чтобы случаем не проскочить мимо. Разумнее же всего – остановиться и подождать. Человек, которому понадобится такси, сам увидит мой чекер.

Я остановился на углу и стал ждать. Пять минут, десять… А такси все мчатся и мчатся мимо. И не вдоль тротуара, а по самой середине авеню.

Вдруг я заметил какую-то странную фигуру: девушку в вечернем туалете. Это выглядело так несуразно: залитый солнцем город и она – в длинном, держащемся на тонкой шлеечке, платье; спутанные волосы и заспанное лицо…

Девушка еле шла, ее шатало. Но она направлялась ко мне. Однако, приблизившись к краю тротуара, не дойдя до моего чекера лишь несколько шагов, зачем-то подняла руку. И тотчас же мчавшаяся посередине проезжей части машина дрогнула, словно подстреленная птица споткнулась в лете, и резко вильнула в нашу сторону. Возмущенный тем, что какой-то нахал отнимает у меня «мою» работу, я нажал на гудок, но дверца хищника-кэба самодовольно хлопнула, и уже на том месте, где секунду назад балансировала легкомысленная гуляка, таяло сизое облачко… С перепою, решил я, клиентка просто не разглядела, что моя машина пуста…

Все расставил я по местам, разложил по полочкам: какие деньги у клиентов брать, каких не брать; лишь одну подробность не уточнил: где взять самих клиентов? Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как я радовался, что улицы безлюдны?

Мертвое июльское воскресенье…

Ладно, мой пассажир меня найдет, подбадриваю я себя. Но мои пассажиры, по-видимому, еще не проснулись. А, может, они вообще уехали из Нью-Йорка? Что им делать в выходной день в душном городе? Чекер уже раскалился на солнце; воздух в кабине стал густым и липким, по лицу течет пот.

Все было против меня в это первое утро! Следующий клиент, который появился на углу, где я караулил добычу, обманул меня, как и подгулявшая девица. Он не шатался, не был пьян. Он отлично видел меня, но почему-то остановил д-в-и-ж-у-щ-у-ю-с-я машину. Я понял – не рассудком, а, скорей, нутром: чтобы заполучить пассажира, необходимо – д-в-и-г-а-т-ь-с-я.

В конце квартала, по которому зашкандыбал мой чекер, поднял руку прохожий. Он находился на моей стороне, на моей «территории», но мчавший посередине кэб немедленно юркнул к нему и – нету…

Вон, у бровки остановилась парочка. И сразу к ней – два такси. И чуть не столкнулись. А парочка от них, назойливых, в четыре руки отмахивается: не нужно нам, мол, машины! И оба кэба отъезжают пустые…

Совсем близко, шагах в пятидесяти от меня, из подъезда выбежал подросток и зовет: такси! такси! Но и этот мне не достался. С противоположной стороны метнулся другой кэб, наперерез моему, я еле успел затормозить…

Теперь мне стало ясно, куда спешат пустые такси: они стараются обогнать друг друга. Это самая настоящая гонка. Кэбби, который выигрывает гонку, получает приз – работу. Но я не мог участвовать в этом состязании. Никаких шансов на победу у меня не было. Я попробовал переждать, пропустить конкурентов, куда там: желтые машины летели непрерывным потоком.

Я решил поискать другую магистраль, где было бы поменьше кэбов, и немедленно ее нашел. Это была Пятая авеню, сплошь блиставшая нарядными витринами. Однако магазины были еще закрыты и, проехав от Центрального парка до Сорок второй улицы, я не встретил ни одного пешехода. Только бездомные спали кое-где на тротуарах да бродил угрюмый полисмен, охранявший от еврейских активистов контору «Аэрофлота». Впрочем, я не терял времени попусту: я учился водить машину. Говорил же мой папа: «Там все ездят». Вот и я, наконец, как все – тоже езжу…

К тому времени, когда город, наконец, проснулся и стал постепенно заполняться толпой, и я уже кого-то куда-то отвез, и мой счетчик уже наклацал добрых шесть или семь монет, выяснилось, что даже в таком строго упорядоченном районе, как Манхеттен, где улицы пронумерованы, а их номера определяют направление движения: по четным транспорт течет на Восток, по нечетным – на Запад, оказавшегося за рулем новичка подстерегают бесчисленные неожиданности, и ни одна из них не бывает приятной. Внезапно дорогу мне преграждали то здание «ПанАм», то почтамт. Коварство автострад Центрального парка не имело пределов. Одна из них, например, обещавшая привести меня к знаменитой «Таверне», внезапно вышвырнула мой кэб из Парка где-то поблизости от площади Колумба. Другая, по которой я, сверяясь на этот раз с картой, направился через Парк к музею «Метрополитен», завела меня в джунгли Гарлема. А какие номера откалывал подлец-Бродвей! Без всякого предупреждения он превращался вдруг то в Амстердам-авеню, то в Седьмую. И даже Парк-авеню, уж такая вроде бы солидная магистраль – уж на нее-то, казалось бы, может положиться начинающий таксист? – тоже подложила мне свинью. Я проехал по Парк-авеню ровно одну милю, не сделав ни единого поворота, и очутился – где бы вы думали? – опять на Бродвее! Но если бы только это…

Едва в моем кэбе появились первые пассажиры, с которыми мне волей-неволей приходилось разговаривать: «Куда вам ехать? Как туда проехать?» «А почему же вы заранее не сказали, где повернуть?» – что вокруг меня начали вытворять все остальные водители.

Респектабельный лимузин выскочил из-за угла и помчался мне навстречу по улице с односторонним движением. И еще имел наглость сигналить! Виноваты, как выяснилось, были не он и не я, а проклятая Шестьдесят шестая улица, которая, путая общее для Манхеттена правило «чет-нечет», ведет на Запад. Из-за этой путаницы я, конечно, разнервничался и вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Но едва я успокоился и отчалил от бровки, как проезжавшая мимо в открытой машине дама чуть было не саданула мой кэб в бок. Куда она смотрела. Даму я строго отчитал, но что было делать со всеми остальными? Улицы и авеню Нью-Йорка буквально кишели посходившими с ума автомобилистами, которые совершенно не желали считаться ни с тем, что мой чекер начинает движение, ни с тем, что пассажир попросил меня сделать левый поворот из правого ряда. Я двигался по улицам в каком-то непрерывном визге тормозов под градом сыпавшихся на меня проклятий и брани.

Я понимаю, что вы в свое время тоже учились водить машину, тоже пережили ощущение «полета в космос», понервничали, разбили фару или погнули бампер. Но чтоб так уж – под градом проклятий. Не слишком ли?

Наш опыт не совпадает потому, что вы учились в тихих улочках или, по крайней мере, сами решали, куда вам ехать и выбирали удобный для вас маршрут. У меня же за спиной сидел клиент, который заставлял меня ехать туда, куда ему вздумалось и, к тому же, удобным для него маршрутом…

А спешка. Постоянно торопившиеся куда-то пассажиры трепали нервы еще похлеще, чем все эти «чокнутые» водители. Правда, мои клиенты не сердились, когда выяснялось, что кэбби не знает, как проехать с автовокзала в Сохо (им, по-моему, даже нравилось командовать: направо! налево!), но едва доходило до денег, чуть ли не каждый из них буквально выходил из себя:

– Что за фокусы. Почему вы не оставили себе тридцать центов? Ведь я же сказал вам!

– Он, наверное, хочет больше…

– Мало ли что он х-о-ч-е-т!

– Ладно, дай ему еще немножко… Держи!

– Не привык? Работал в кино. Эйзенштейн!

Я прикусил язык и про кино больше не заикался.

Но что это: в пыльный салон гаражного кэба, стекла которого что называется «сроду» никто не протирал, – впорхнуло д-и-в-о, сияние! Видел ли я когда-либо прежде женщину подобной красоты. Ей пришлось дважды втолковывать мне, как проехать на Бикман плэйс* и дважды напоминать, что по дороге надо купить газету. Зато, тормознув у киоска, я молниеносно, не дав опомниться даме, выпрыгнул из машины и п-р-е-п-о-дн-е-с ей трехкилограммовый воскресный выпуск, словно корзину цветов. В мощеном брусчаткой проезде перед входом в дом угрюмый кэбби вдвоем со швейцаром грузили в такси багаж. Помогая пассажирке выйти из машины, я отнял у нее неудобную пачкающуюся ношу; и леди, расплачиваясь, оценила мою галантность – в полтора доллара! Но принять даже столь щедрые чаевые из рук ослепительной красавицы было немыслимо.

– Позвольте мне отказаться от этих денег, – пролепетал я. (* Маленькая улочка, где живут только очень богатые люди.)

Взметнулись удивленные брови, я был польщен.

– Видите ли, я в такси недавно. По профессии я учитель…

– Леди, только пожалуйста: не надо жалеть его! – ни с того ни с сего «выступил» кэбби. – Слава Богу, что этот дурак больше не учит детей. «Учитель».

Таксист, которого я видел впервые, готов был наброситься на меня с кулаками. За что он меня ненавидел?

Наша жизнь состоит из компромиссов. Положил я себе не брать чаевых, а что из этого вышло? Лопнул еще один мыльный пузырь, и в душе осталась еще одна грязная лужица.

По-прежнему избегая опасной и к тому же не приносившей мне успеха гонки, я свернул с широкой авеню в узкую улицу. Людей здесь было мало, но я проехал квартал, другой, и меня остановили – дети.

Мальчик и девочка. Лет им по семь-восемь. Они махали ручонками, завидев мой кэб издали. Но подъехал я к ним не спеша: на улице не было желтых хищников, готовых вырвать у меня мою скромную удачу.

В окне-витрине со светящимся переплетением неоновых трубок, изображавшем нечто непонятное, возникла немолодая брюнетка. Она сделала жест: – «Минуточку!» – и детишки, тоже черноволосые, черноглазые, забрались в чекер. Они подняли возню, грохотали откидными сиденьями, елозили, а я стал считать выручку. У меня были уже две пятерки, семь бумажек по доллару и полная горсть мелочи… Щелкнул счетчик: 65 центов превратились в 75, и в тот же миг мимо моего лица промелькнула детская ручонка – клац.

– Ты зачем выключил счетчик? – спросил я мальчишку, высунувшегося по пояс в открытое окошко перегородки, отделявшей меня от пассажиров.

– Я не выключил.

– А что же ты сделал?

– Я остановил таймер*.

Ребенок хитро улыбнулся, на него нельзя было сердиться.

– Мистер, дай мне квотер, – попросил он.

Я дал.

– А мне-е?! – в окошко высунулась девочка. Пришлось дать и ей. (* Устройство, отсчитывающее плату п-о-м-и-н-у-т-н-о: за простой кэба.)

– Пожалуйста! – горячо зашептал мальчик. – Дай еще один…

Это мне совсем уже не понравилось, но мальчишка меня пристыдил:

– Смотри, как у тебя их много!

Я дал ему второй квотер.

– А мне-е! – захныкала девочка.

Наконец, появились отец с матерью, а с ними еще дети, совсем малышня. Снова смех, возня, взволнованный детский шепот, и опять тянутся ко мне ручонки – попрошайки: «Дай нам тоже!».

Я обернулся и посмотрел на родителей. Они сохраняли улыбчивый нейтралитет. Они – не вмешивались! Что за публика.

Папаша указывал дорогу и одновременно вел странный допрос:

– Скажи: какие бывают таксисты?

Я не понимал, о чем он, собственно, спрашивает.

– Негры бывают?

– Конечно.

– Японцы бывают?

– Бывают.

– А ц-ы-г-а-н-а – таксиста ты видел?

Я пожал плечами: не знаю, мол…

– Не видел и никогда не увидишь! – назидательно произнес папаша.

– Это почему же? – удивился я.

– Потому что у таксиста тяжелая работа, – объяснила мать семейства, – а мы работать не любим!

Только теперь я догадался, что изображало переплетение неоновых трубок в витрине, возле которой я ожидал этих клиентов. То была перевернутая вверх ладонью рука, по которой гадалка читает судьбу. Такая же рука, только из синих, а не из красных трубок мерцала в окне дома, у которого мы остановились. Счетчик показывал 1.85, я получил – два… Но, видимо, супруги ощутили некоторую неловкость, и цыганка решила доплатить таксисту по-своему:

– Хочешь, погадаю?

Я молчал.

– Бесплатно! – она протянула руку, и я подал ей свою.

– Ой! – восхитилась цыганка, едва взглянув на мою ладонь, и зацокала языком: – Ой, что я вижу. Ты скоро станешь богатым! Да, да: кто-то оставит в твоем кэбе мешок с деньгами…

Я кисло улыбнулся, а прорицательница сказала:

– Не веришь? Потом сам увидишь…

Было три часа дня. К четырем я обязан вернуться в Квинс, в гараж: кэб будет ждать водитель вечерней смены. «Хватит на сегодня», – решил я. Мне хотелось есть, и я вошел в пиццерию. Всей выручки вместе с мелочью, согласно моим подсчетам, должно было набраться – 26 долларов; а полагалось «сделать» за утреннюю смену – 65. Впрочем, расстраиваться из-за невыполненной «нормы» не стоило: лиха беда начало. Я глотнул кока-колы, откусил кончик огнедышащей пиццы и – застонал! Господи, у меня же нет этих 26 долларов. Как назло, уходя из дому, я взял с собой ровно столько, сколько стоили два сабвейных жетона и пачка сигарет. Между тем 65 центов я задолжал гаражу, плюхнувшись сдуру на «горячее сиденье»; доллар выклянчили у меня цыганята, доллар стоила пицца, а чаевых я не брал…

Растрата невелика, но каково – объясняться. Хоть большую, хоть малую выручку таксист обязан сдать до цента. Что я скажу? Ну, как я буду кричать в окошечко диспетчеру, что нельзя отказывать детям, попросившим подарить им по монетке! – а рядом будут стоять съехавшиеся после смены водилы и слушать?

Словно насмехаясь над моими горестями, авеню Колумба провожала меня в гараж криками «Такси! Такси!». Теперь, когда я кончил работу, на каждом углу маячила поднятая рука… Подойдя к застоявшемуся чекеру, я заметил у себя за спиной нагруженную покупками парочку.

– Куда вам? – спросил я, ковыряя в замке ключом и совершая свое первое таксистское преступление: «ПОКА ПАССАЖИРЫ НЕ СЕЛИ В КЭБ, ВОДИТЕЛЬ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА СПРАШИВАТЬ ИХ, КУДА ОНИ НАМЕРЕНЫ ЕХАТЬ. ЗА НАРУШЕНИЕ ЭТОГО ПРАВИЛА – ШТРАФ 100 ДОЛЛАРОВ».

– Я возвращаюсь в Квинс, в гараж, – объяснил я просительно глядевшим на меня клиентам и тотчас спохватился, что совершил второе преступление: «НИ СЛОВОМ, НИ ЖЕСТОМ И НИКАКИМ ИНЫМ ОБРАЗОМ ВОДИТЕЛЬ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА УКАЗЫВАТЬ ПАССАЖИРУ, В КАКОМ НАПРАВЛЕНИИ ОН НАМЕРЕН И В КАКОМ НЕ НАМЕРЕН ЕХАТЬ. ЗА НАРУШЕНИЕ – ШТРАФ 100 ДОЛЛАРОВ.» Какую в сумме я уже заслужит кару?

– А нам как раз в Квинс и нужно, – обрадовался парень.

Везуха! Я открыл багажник, мы погрузили пакеты. Девчонка, лет ей пятнадцать, заговорщицки мне подмигнула:

– А ты не теряешься!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты меня понял!

Была она такая счастливая, такая гордая: никто и не в чем не смей ей сейчас перечить! Я и не стал выяснять, что у нее на уме.

Парень, ему уже стукнуло двадцать, накануне вернулся из дальнего плавания. Моряк. Пять месяцев не был дома. Вчера эта девчонка встречала его в порту. Сейчас она льнет к нему, багажник загружен подарками.

– Поедем через туннель?

– Если ты укажешь дорогу…

Он не удивляется моему невежеству и не впадает в менторский тон. Он указывает таксисту, как найти связывающий Манхеттен с Квинсом туннель, и звучит у него это так же естественно, как и рассказ о плавании.

Канада, Норвегия, Португалия, Египет, Китай… Красных он не любит, возмущается: какие-то подонки из Гринич-Виллидж недавно организовали социалистическую партию.

– Недавно? По-моему, это произошло лет шестьдесят назад…

Смеется:

– Ты что-то спутал. Наши ребята точно говорили – в прошлом году.

И девчонка кивает, она хорошо помнит: именно в прошлом году.

Разговор прерывается, когда мы въезжаем в туннель со встречным движением. Для меня это – эксперимент на выживание…

Убогий домик, у которого кончается наша поездка, прилепился к заброшенному складу… 6.05…

– Сколько с нас? – зачем-то спрашивает девчонка и смотрит – хитро, испытующе.

Молча указываю на счетчик.

– Эх ты, кэбби называется! А про туннель – забыл? Про багажник – забыл? А я-то думала…

За проезд по туннелю я, действительно, уплатил 75 центов, но брать деньги с пассажиров за пользование багажником – запрещено; меня на этот счет строжайше проинструктировали в гараже.

– Не спорь, я лучше знаю! – наступает на меня девчонка: – Мой отец таксист.

Пресекая никчемный наш спор, парень протягивает мне самую крупную за день купюру – десятку, сдачи не надо!

Я отнекиваюсь: они и так были удачными пассажирами, без них мне пришлось бы ехать в Квинс пустым. Я сую сдачу и чувствую, что жест мой насквозь фальшив. Ведь мне позарез нужны эти деньги…

– Ты за нас не волнуйся, – уговаривает меня морячок. – Я привез шесть тысяч!

– Да! – подтверждает девчонка.

Мы долго прощаемся, пожимаем друг другу руки. Потом еще много раз буду я испытывать эту особенную радость от внезапно возникающей симпатии к незнакомым людям.

– Не забывай брать по пятьдесят центов за багажник! – напутствует меня девчонка. – Это помогает. И смотри, с тебя еще станет, не вздумай возить черных.

Наутро я снова попытался выиграть гонку за ранним пассажиром. Я развил скорость, обогнал одно, другое, пятое такси и теперь, сколько видел глаз, впереди не было желтых акул.

Я сам был акулой! Мой чекер мчался посередине мостовой, стрелка спидометра приближалась к «50» – я господствовал над Лексингтон-авеню!

Гонку выигрывает тот, кто идет с наивысшей скоростью. Первый же пассажир, которого я увижу, будет мой. Ну, где же он? Где.

В конце следующего квартала у бровки остановился пешеход и поднял руку. Я прибавил газу и – бац! – руль ударил в грудь, кэб споткнулся о красный свет… Но пассажир-то все равно мой. Никуда он, голубчик, не денется. Остальные такси – отстали! Я впился глазами в светофор: ну, быстрей же, быстрей… Ну.

Не тут-то было: плавно кативший сзади «форд», который я давным-давно обогнал, – не споткнулся о красный свет… Я рванул с места! До конца утопил педаль газа! Но в моторе чекера только шесть цилиндров; это не «ягуар» и не «порш». Я опять проиграл гонку. Гонку, в которой не знаешь заранее ни дистанции, ни числа участников и в которой победу приносит, оказывается, не скорость… Но если не скорость, то – что?

Я свернул с гоночной трассы авеню и, поездив минут десять по тихим улицам, спокойненько подобрал клиента. Отвез. Пошарил еще с четверть часа и снова нашел. Так у меня появился свой, оригинальный стиль работы. Пусть дураки участвуют в дикой гонке без судьи и правил. Я же получал своих пассажиров без всякой нервотрепки. Правда, их было немного, но зато коварный почтамт все реже преграждал мне дорогу, присмирели вокруг водители, все реже я слышал брань и скрежет тормозов. Одно было скверно: денег я привозил в гараж вдвое меньше, чем остальные кэбби. В конце недели меня вызвал менеджер, мистер Форман.

– Знаешь, сколько денег ты получишь за первую свою неделю? Я догадывался, что чек будет более чем скромным.

– Тебе начисляется 43 процента от выручки. За воскресенье ты заработал 12 долларов*, в понедельник – 14, во вторник – II… Понимаешь, почему так мало?

Естественно, я понимал, что у меня пока нет сноровки, что я еще не успел втянуться…

– Это все приблизительные объяснения, которые никого и ничему не учат, – перебил меня менеджер. – Ты хочешь научиться зарабатывать деньги?

Еще бы! Такую науку я готов был впитать, как губка влагу.

– Ты теряешь много рабочего времени, дожидаясь, пока клиент сам подойдет к твоему кэбу. Ты из России, там люди привыкли садиться в такси на стоянках. Здесь, в Нью-Йорке, мы работаем совсем иначе. Нью-йоркский таксист – всегда в движении!

Я слушал, раскрыв рот.

– Вторая и главная твоя ошибка. Когда работы мало, ты рыскаешь по улицам, а пассажиры, тем временем, останавливают кэбы на авеню.

Сидя в своем безоконном гаражном закутке, откуда он знал, где я «рыскаю»? Допустим, про такси в России он где-то вычитал. Допустим, что кто-то из водителей видел меня на стоянках и рассказал ему. Но о моем «оригинальном стиле», которым я так гордился, – как мог менеджер разузнать и о нем?!

Я не вытерпел:

– Каким образом вы узнали, где я ищу пассажиров?

Поскольку мистер Форман не ставил перед собой задачи произвести на меня неизгладимое впечатление, он разъяснил и это:

– Я просмотрел твои путевые листы**. Ты же пишешь, что в 5:50 утра подобрал клиента возле дома 220 по Шестьдесят (* Двадцать пять центов с каждой «посадки» из заработка таксиста в те годы вычитал профсоюз.) (** Нью-йоркский кэбби обязан (я и по сей день не знаю, для чего это нужно) регистрировать в путевке: где и в какое время он получил каждую работу, сколько человек село в машину, куда и к какому времени они были доставлены, какую сумму выбил счетчик. За каждую пропущенную в путевом листе запись правила Комиссии по такси и лимузинам предусматривают штраф.) седьмой улице, а через полчаса – возле номера 88 по Восьмидесятой улице. Еще через двадцать пять минут ты получил работу на Сорок третьей улице… Значит, ты кружишь п-о у-л-и-ц-а-м… А житель Нью-Йорка, когда хочет поймать такси, не дожидается случайной машины у порога своего дома; он выходит на авеню. Он так привык.

Гарри Форман – это не выдуманное, а настоящее имя, и привел я его здесь потому, что менеджер гаража «Фринат» был единственным из всех таксистских начальников (с которыми мне потом приходилось сталкиваться), который вызвал меня не для того, чтобы отчитать, обругать, оштрафовать, отобрать документы, а для того, чтобы мне помочь. Никак иных целей, кроме этой менеджер преследовать не мог, ибо знал наперед, что пользы от меня его гаражу не будет, уж хотя бы потому, что я живу в Бруклине, а гараж находится в Квинсе, и мало-мальски подучившись работать, я уйду.

Много раз после этого разговора я проигрывал гонку. Малодушно отказывался от борьбы и уходил в тихую заводь улиц ловить случайную рыбешку. Но однажды, угадав ритм переключения светофоров, подстроившись под «зеленую волну», я позволил двум или трем чересчур горячим таксистам обогнать меня и, когда они споткнулись о красный свет, плавно обошел их и – взял пассажира!

Выигранный клиент, мой живой «Гран при», не спешил, однако, сесть в кэб. Он хотел сперва заключить с таксистом некое устное соглашение об условиях предстоящей поездки.

– Вы отвезете меня на угол Третьей авеню и Тридцать второй улицы, – говорил он с полувопросительной интонацией (а я кивал), – выпишете мне квитанцию… и укажите в ней сумму на 35 центов большую, чем на счетчике.

– Вы предлагаете неплохие условия, сэр, – отвечаю я, стараясь попасть в тон. – Садитесь на переднее сиденье, вам будет удобнее.

Веснушчатое лицо расплывается в улыбке. Но сияет «сэр» не потому, что глуп, а потому, что ему семнадцать лет и в руках у него позванивающий рабочим инструментом чемоданчик.

– Вы, наверное, неплохой специалист, если компания оплачивает ваши поездки на такси.

Да, электрик он неплохой. Работает четвертый месяц. Зарплата пока скромная, но повышение уже обещано. И это тем более важно, что прибавка даст возможность обзавестись своей семьей, устроить жизнь по-своему.

– Давно встречаетесь со своей невестой?

Простой вопрос неожиданно вызывает сбивчивые разъяснения: конкретной невесты пока нет. И даже постоянной девушки нет. И вообще ему нелегко будет найти такую, которая разделяла бы его склонности, увлечения…

Я заинтригован.

– Не думаю, сэр, что вам трудно будет найти себе подругу жизни. (Тут я не врал, мальчик с виду был славный). Наверно, ваши увлечения осложняют дело…

Молчит, не хочет сказать.

– Скрытный вы человек, – попрекнул я его, но это, конечно, не помогло. Приходится опять пустить в ход бесстыдное сверло лести, против которого не может устоять хрупкий панцирь, защищающий душу подростка: жениться поскорей придется из-за конфликта с отцом…

Ну, против каких сыновних склонностей восстают отцы – известно. Отца он поймет позднее, поучаю я, но ведь может случиться, что это произойдет слишком поздно, когда кажущиеся ему теперь невинными бутылка пива или «джойнт»* уже сделают свое разрушительное дело…

Но я попал пальцем в небо. К моему сведению, на свете есть вещи куда более волнующие, чем марихуана и все такое… Например? Ну, если уж на то пошло, хотя бы – игральные автоматы…

– Фу ты, глупость какая! – разозлился я. – Как же можно скармливать автоматам первые свои трудовые деньги!

Но я опять не угадал. Уже вторично за последние пять минут выясняется, что пошлость и мудрость – не сестры. Азартные игры ничуть не увлекают моего пассажира. На свои заработки он п-о-к-у-п-а-е-т автоматы, однако вовсе не те, в которые играют на деньги, а те, в которые играют для удовольствия: pin-ball machines.

– Сколько же у вас этих автоматов?

– Шесть.

– Но ведь они дорогие!

В том-то и дело, что совсем недорогие. Он выискивает старые, поломанные, и – чинит, реставрирует. Он их очень любит. Он сам сконструировал автомат, которого нигде нет – «Космический дождь». Есть у него еще идея автомата «Подводная война». У него много идей. (* Сигарета-самокрутка, начиненная марихуаной.)

– А почему же отец против?

– Квартира у нас тесная. В моей комнате места больше нет, в кухне – мама не позволяет.

Мы уже стоим, но парень все не прощается, хотя расплатился, а я уже выписал квитанцию. Мнется, собирается что-то еще сказать; наконец, вымучивает:

– Эх, научиться бы мне когда-нибудь так водить машину, как вы.

Я ехал в метро и хохотал. Люди с опаской поглядывали в мою сторону, отодвигались, а я все не мог уняться.

В грохочущем аду подземки, где в жару, как водится, были выключены кондиционеры и вовсю шпарило отопление, я подсчитывал свои победы, и не было им числа!

Прежде всего, я действительно научился водить машину. Так быстро? Наш опыт опять не совпадает. Не забывайте: с первого дня я участвовал в утренней гонке. Меня не учили плавать: оказавшись за бортом лодки, я вынужден был плыть…

За прошедшие две недели я наездил тысячу миль! И не в благостной тишине предместий, а по клокочущим манхеттенским авеню, туннелям, мостам и – не сбил пешехода, не изувечил ни себя, ни свой кэб, ни чужую машину!

На исходе моего третьего года в Америке я прожил первые дни среди живых американцев и не мог не заметить, что поведение этих, всегда спешивших куда-то, чуждых мне не только по языку, но и по образу мышления иностранцев, несомненно, определялось тем, чтобы ни словом, ни жестом и никаким иным образом не унизить человеческое достоинство недотепы-таксиста. Двести с лишним человек воспользовались за эти дни моим чекером, но ни один из моих клиентов не высказал подозрения в том, что я специально катаю его по Центральному парку или вокруг здания «Пан-Ам» и все никак не могу попасть к гостинице «Коммадор» или «Билтмор». И ни один не потребовал, чтобы за свою ошибку я заплатил из собственного кармана. А можно ли не вспомнить здесь секретаршу, которой выпало именно в эти дни дважды очутиться в моем кэбе? Вот ведь какое подчас испытание посылает рок человеку! Оба раза секретарша эта должна была во время обеденного перерыва «подскочить» (куда-то поблизости) на интервью: на старом своем месте она дорабатывала последнюю неделю. Из-за меня пассажирка опоздала на интервью в первый раз; но когда три или четыре дня спустя злополучная эта девушка, едва открыв дверцу желтой машины, сразу же узнала доблестного кэбби и – обомлела, ахнула, но не послала меня ко всем чертям, а заставила себя сесть в мой чекер (хотя я искренне советовал ей не делать этого), и, конечно же, мы опять – опоздали… Как это случилось, что две недели подряд в мой кэб попадали исключительно терпеливые, доброжелательные и скромные люди? (Почему потом они переродились в грубиянов, сквалыг, скандалистов. ). И разве все мои «шалости» были столь уж невинны, вроде того, что я от случая к случаю забывал сделать вовремя поворот. Иной раз я забывал, например, посмотреть, сел ли в кэб второй пассажир, и трогал с места в тот момент, когда одна нога клиента еще оставалась на тротуаре. Сколько раз, начиная движение, слышал я истошный, от которого кровь стыла, крик? Но ни старик, уронивший из-за моей выходки очки, ни осанистая медсестра, ни мальчишка-саксофонист, которого я чуть-чуть не сделал калекой – никто из них не изругал меня, не извел мою душу нотациями. И пусть за полтораста рабочих часов я полтораста раз облился холодным потом, а заработал едва ли по доллару в час, я все равно победил!

Пусть завтра ни свет ни заря мне снова нужно вставать и тащиться в метро через весь город, но зато – не в искусственно созданный посреди Нью-Йорка русский мирок, на котором еще вчера для меня сходилась клином вся Америка… Две недели назад я чувствовал, что медленно умираю. Теперь, падая от усталости, я чувствовал, что живу!

Глава третья. КАЛЕЙДОСКОП

Так началась моя двойная жизнь. Я вставал в четыре, в половине пятого садился в метро, проезд в котором стоил 35 центов; без четверти шесть выезжал из гаража и включался в утреннюю гонку.

Моя смена кончалась в три пополудни, домой я возвращался к пяти, что-то ел, ложился на диван и слипающимися глазами просматривал советские газеты. Когда же глаза совершенно слипались, я садился к письменному столу. Потому что помнил: ровно в десять утра в ближайшую пятницу я опять должен войти в студию записи, закрыть за собой звуконепроницаемую дверь; высокий седой человек пустит звуковую заставку «ГОВОРИТ «РАДИО СВОБОДА», и я останусь один на один – с микрофоном.

Вот уже три года мое обозрение «Хлеб наш насущный» слушают там, в России, миллионы людей. Моя программа волнует и ранит там каждую душу: и русского, и еврея, и казаха, и латыша. Такая уж у меня тема. Я рассказываю о том, почему великая, высокоразвитая страна – сверхдержава, которая сегодня засевает самое большое на Планете поле (вдвое больше американского), – не в состоянии прокормить свой народ. И почему в этой стране, которая вышла на первое место в мире по производству минеральных удобрений, в стране, где сельскохозяйственным трудом занято всемеро больше рабочих рук, чем в Америке, – люди не могут купить в магазине ни мяса, ни рыбы, ни курицы, ни молока, ни картошки…

Но с каждым месяцем моя работа приносит все меньше удовлетворения. Все чаще возникает у меня гнетущее ощущение, что каким-то таинственным образом советские глушилки достают и сюда: в редакционные кабинеты, в студию записи. И ощущение это – не результат психического расстройства; был детант*. «Избегайте – оценок; ну, к чему эти ваши резкости?!» — советует мне доброжелательный, чуть барственно звучащий баритон.

Тот сценарист документального кино, который еще совсем недавно, находясь по ту сторону Стены, был только слушателем этой радиостанции, ни за что не поверил бы, если бы ему сказали заранее, что когда он окажется здесь, его новые начальники, как и прежние, станут увещевать его, а иной раз и одергивать, чтобы он не выплескивал в эфир всю ту правду о закрытом обществе, которую удавалось выискать и собрать по крупицам; что вполне достаточно сказать половину этой уродливой правды, а еще похвальней – осьмушку… С не меньшим увлечением, чем я «играю» в шофера такси, мои начальники «играют» в детант; и бархатисто-барственный баритон подчас не упускает намекнуть, мол, не такая уж это редкость в свободном мире – остаться без работы…

Это было так привычно, так не ново, но в моем нынешнем, эмигрантском положении был новый нюанс: мои работодатели понимали, что моя еженедельная программа – о русском хлебе – единственный для меня способ заработать на жизнь; что здесь, в Америке, я больше ни на что не гожусь.

Вот почему в последние недели я почувствовал себя куда как лучше, и на душе у меня становится легче, когда на рассвете по мосту Квинсборо мой желтый кэб въезжает в центр Нью-Йорка, где меня неизменно встречает его живой символ – всегда веселая, всегда пьяненькая «регулировщица». (* Политика «разрядки».)

В одной руке у «регулировщицы» бумажный пакетик с бутылочкой, другой – она четко распоряжается потоками машин. «Стоп!» – показывает она, когда загорается красный свет, и энергично машет – езжай! езжай! – когда загорится зеленый. Весело же ей оттого, что машины ее «слушаются»…

Как рано ни начал бы я работать, она уже на своем посту – под эстакадой протянувшейся через Ист-ривер подвесной канатной дороги. Наверное, где-нибудь здесь, под мостом, бездомная эта пьянчуга и ночует. Но даже в дождь, промокшая, смахнет рукавом струйки воды с лица, приложится к горлышку и опять – за «работу»!

Колонна на мосту, стоп!

Колонна на авеню, марш!

Белокурая, молодая, она всегда улыбается, ей всегда хорошо! По-моему, эта бездомная да еще я – самые счастливые люди во всем Нью-Йорке…

Выполняя главную заповедь мистера Формана – нью-йоркский кэбби всегда в движении! – я, съехав с моста, гоню, сколько есть духу, на север, в район семидесятых улиц, пока не выхватываю пассажира. Уже вполне овладев этим маневром, однажды, разнообразия ради, я повернул на юг, проехал с полмили сквозь тишину безлюдных пока улиц-ущелий и стал петлять, петлять, пока вдруг не наткнулся на длинную желтую змею, голова которой лежала у подъезда отеля «Мэдисон».

Что делают здесь водители всех этих кэбов с выключенными моторами? Почему они не участвуют в утренней гонке.

Я остановился, и в ту же минуту вращающаяся дверь вытолкнула наружу стандартного постояльца приличной гостиницы: светлый плащ с портфелем «атташе».

Светлый плащ оглянулся по сторонам, вдохнул полной грудью пропитанный автомобильной гарью воздух Мэдисонавеню и, взглянув на часы, направился к выстроившимся у подъезда такси.

Водитель первой машины полулежал на капоте своего «форда», опираясь щекой о выгнутую лебедем кисть. Заметив приближающегося клиента, он драматическим жестом отгородился от каких бы то ни было просьб:

– Я никуда не еду. Я отдыхаю…

– Моя машина занята, – сказал другой, смуглый кэбби, на голове у которого красовалась огромная кепка.

Когда я подъехал поближе, светлый плащ упрашивал следующего таксиста:

– Пожалуйста, отвезите меня на автовокзал. Я так спешу, я был бы вам так признателен…

– Нет, мистер: мы обслуживаем только иностранных туристов.

Отверженный уже тремя водилами, пассажир с нервическим смешком в голосе обратился ко мне:

– А ты, интересно, кого обслуживаешь?

– Всех, – кротко сказал я.

На автовокзале пятеро черных подростков поджидали «большой кэб», чтобы ехать в отель «Мэдисон»: из всех нью-йоркских такси только в чекере позволяется возить пятерых пассажиров. Сошедшие с ночного автобуса мальчишки и девчонки выглядели сонными, помятыми, но одна – худющая, большеротая, казалось, только закончила собираться на бал. И блузка на ней – ослепительная, и юбчонка – невероятно пышная, и вся жизнь вокруг – праздник!

Хотя подружки на нее косились, к вещам, которые все укладывали в багажник, принцесса эта не притронулась, забралась на переднее сиденье и, даже сидя – «танцует»! И плечи ее движутся, и руки движутся: «Ну-ка, где тут у тебя радио?».

Чтобы не выглядеть круглым дураком (невозможно было ею не любоваться), напускаю на себя мрачность:

– Не бывает, – говорю, – в гаражных кэбах радио.

– Как же ты живешь без музыки?

Девчонки на нее откровенно злятся, а парни – не сводят глаз:

– А в какое ты ходишь «диско»? – кокетничает она с таксистом.

– Кэбби не шастают по «диско», – цежу я сквозь свои ненадежные, «временные» зубы: – мы много работаем…

Бесенята в глазах исчезли и, подавляя нарочитый зевок, она уже совершенно иным тоном, как бы засыпая от невыносимой скуки, которую я на нее навеял, переключается на ту единственную тему, которую зануда-таксист способен поддержать в разговоре:

– Ну, как поживает Люси?

– Что еще за «Люси»?

– Твоя жена!

И будто я уже ответил про жену:

– Как детишки?

– Тихий ужас! – говорю. – Можешь себе представить: примерно такие, как ты.

Рот до ушей, довольна! С трудом, по слогам читает по синей карточке:

– Vla-di-mir? Это имя или фамилия?

– Сэр! – всполошились мальчишки. – Она ничего такого не хотела сказать!

– В прошлый раз, сэр, когда мы были в Нью-Йорке, нас из аэропорта тоже вез еврей из России…

Поняв, что надо мной не смеются, я отвечаю примирительным тоном.

– Не знаю: таксистов из России в Нью-Йорке я что-то пока не встречал…

Очередь желтых машин у отеля «Мэдисон» за время моего отсутствия не двинулась с места. На капоте первого кэба в той же томной позе возлежал все тот же таксист. Двое других: смуглый водитель в большой кепке и тщедушный, маленький, с остриженной ежиком седой головой курили, прислонившись к стене. Перед ними стояли две пожилые дамы и почтительно слушали:

– Все эти машины возле гостиницы вызваны по специальным заказам, – растолковывал провинциалкам нью-йоркские порядки кэбби в кепке. – Вон там, на углу, – он указал пальцем, – нужно ловить такси.

Дамы поблагодарили доброхота за разъяснения и, понурясь, побрели на угол…

– Почему ты не хочешь отвезти их туда, куда им нужно? – спросил я.

– Потому что я жду уже больше часу! – с раздражением отвечал мне кэбби.

– Ждешь – чего?

Но на этот вопрос ответа не последовало… К подъезду отеля подкатил чекер, и рослый негр в красной рубашке, в небесно-голубых брюках (яркие цвета одежды выдавали в нем островитянина – с Джамайки? Тринидада? Гаити?) принялся вместе со швейцаром разгружать чемоданы. Пассажир, сутулый хасид, расплатился и засеменил к входу.

Проводив его взглядом, негр ссутулился, покрутил возле шоколадных своих щек указательными пальцами: будто наматывал на них локоны волос, и у него – выросли невидимые пейсы. В руках у негра появилась зеленая бумажка, и он изобразил целую пантомиму: «Как жадный еврей расплачивается с таксистом». Единственная, сложенная пополам купюра, которую он все пересчитывал и пересчитывал без конца, превратилась в пухлую пачку; «еврей» пугался тянувшихся к нему чужих наглых рук, защищал от них свое богатство, – прохожие останавливались и смеялись, так это было талантливо! А «еврей» между тем все скаредничал, торговался, страдал, так больно было ему расставаться с деньгами, и, наконец, оторвав их от себя, словно часть души, уплатил самому себе и снова стал самим собой – завоевателем Нью-Йорка, черным эмигрантом-кэбби!

Негр поднял над головой – чтоб все видели! – двадцатидолларовую ассигнацию, звонко чмокнул изображенного на ней президента Джексона и провозгласил перед всей Мэдисон-авеню, почему он покинул свой чудесный остров в Тихом океане и оказался здесь, в Америке:

– I LOVE MONEY!*

Насладившись эффектом, кэбби вскочил в свой чекер и, лихо отогнав его задним ходом в конец квартала, пристроился в хвосте очереди. То ли с грустью, то ли с завистью водитель в кепке подвел итог:

– «Кеннеди».

– Чем вы все здесь, под гостиницей, занимаетесь? – спросил я, обращаясь к Кепке и Ежику, но они промолчали.

– А вот это уже свинство! Что за манера: не отвечать, когда к вам обращаются! – возмутился я и вздрогнул, услышав русскую речь:

– Если ты хател са мной пагаварит, зачем ты гавариш по-английский? – укоризненно сказал таксист в кепке.

– Откуда же я мог знать, что ты русский?

– Я не русский…

Теперь, по акценту его речи, я догадался, что он – из Грузии и что на нем типичная грузинская кепка:

– Ты грузин?

– Я еврей. (* Я люблю деньги’ (англ.).)

– Он думает, что он очень покож на американца, – иронически заметил в мой адрес развалившийся на капоте таксист, и по его акценту было ясно, что он одессит.

– Чего вы пристали к человеку? – заступился за меня Ежик – стопроцентный москвич.

– Поц! – рявкнул кто-то у меня за спиной. Позади стоял негр в голубых брюках. Наверное, у меня был очень уж глупый вид, потому что все засмеялись.

Негр хлопнул меня по плечу и, как бы представляя меня моим соотечественникам, перевел ругательство с идиш:

– Русски-уй!

Его успех нарастал.

– Дитынах! – закричал негр, а русские уже прямо-таки корчились от хохота.

Не успел стихнуть смех, как вспыхнула ссора: одессит и грузин не могли поделить славы; каждый с пеной у рта доказывал, что это именно он обучил негра с Гаити русским ругательствам.

– Ниумны чаловэк, – доверительно пожаловался мне грузин. – Когда я начал учить эту обезьяну, он еще сидел в своей Одессе.

– Ясное дело, – сказал я, – товарищ приехал на все готовенькое.

Грузин степенно кивнул.

Вращающаяся дверь вытолкнула наружу девушку с портпледом. Швейцар ловко отнял портплед, о чем-то спросил девушку и объявил:

– Первый кэб!

Водитель поднялся с капота (он оказался высоченного роста), сделал «потягусеньки» и попытался сунуть швейцару доллар. Но швейцар – отстранил руку дающего, и печать обиды проступила на его надменном лице. Однако долговязый кэбби не смутился, а наоборот, явно чему-то обрадовался и достал еще один доллар… Увозивший девушку с портпледом желтый «форд» исчез за углом; Ежик проводил его печальным взглядом:

– «Кеннеди».

– Зачем он дал деньги швейцару? – спросил я, но грузин в кепке ответил так, будто не расслышал вопроса:

– Теперь я первый. Поставь свою машину впереди моей… Пелена загадочности окутывала все происходившее перед входом в отель «Мэдисон».

– А разве ты не возьмешь следующую работу? – не унимался я.

– Пасмотрим, – многозначительно сказал грузин…

Мне было досадно, что мои земляки хитрят со мной, превращая какую-то ерунду в «профессиональную тайну». Но их поведение было, скорей, смешным, чем обидным. Ведь не собирался же я становиться одним из них: «жуком», «шефом», который каждого встречного обведет вокруг пальца. Мне и не нужно знать их «секретов»; пусть я заработаю меньше, помучаюсь со своими временными, то и дело срывающимися с опор «мостами» лишний месяц – что за беда?

Между тем, гаитянин ни секунды не стоял на месте. Сейчас он играл в баскетбол. Все прохожие были его противниками! Он вел невидимый мяч низко и стремительно по краю тротуара, обыграл полисмена, обошел двух обнимавшихся на ходу лесбиянок, резко сместился на край, обвел меня, чуть не наскочив на мамашу с детской коляской, и тройным прыжком вышел к щиту…

– Этот дурак цели день может так бэгат, – сказал грузин и окликнул негра: – Эй!

Негр подошел.

– Павтари! – грузин по слогам – разжевал и в рот положил – произнес еще не изученный перл.

– Боб! – старательно выговаривал черный.

– Скажи хорошо! – добивался грузин безупречности произношения.

– Боб-тую-мьят!

Получалось, по-моему, совсем неплохо, но педагог был чересчур требователен и нетерпелив. «Ступид!»* – срамил он ученика.

– Что ты от него хочешь? – сказал Ежик: – Он же только вчера слез с дерева.

Из дверей отеля выкатилась на тротуар тележка с чемоданами, и следом за нею показались пассажиры.

– Японцы! – ахнул Ежик. – Сколько их?

– Шестеро! – заговорщицки, углом рта обронил швейцар.

Грузин крякнул от удовольствия и открыл багажник.

– Как ты втиснешь в свой «пежо», – зашептал Ежик, – багаж и шесть человек?

– Хот дэсят! – сказал грузин, и Ежик заметался, разрываясь между японцами, которым он улыбался, чемоданами, которым (* Искаженное англ. «stupid» – глупый.) он не мог не улыбаться, и швейцаром, которого умолял: – Две машины! Скажи им, что нужно д в е машины.

Незаметно выруливший из глубины квартала чекер подлетел к подъезду, и в следующий миг между грузином и чемоданами выросла могучая фигура гаитянина; он что-то задумал и был полон решимости.

– Покажите деньги! – приказал кэбби японцам, и один из них простодушно раскрыл бумажник. Черный «шеф» деликатно дотронулся до купюр и вытащил за уголок пятерку:

– Это чаевые, – объяснил он пассажиру. – Хорошие японцы платят швейцару чаевые, а хороший швейцар за это вызывает – большой кэб!

– Сенька!* – кивнул японец, а негр, одарив чужими деньгами швейцара, приобрел в его лице – союзника.

– Им нужен чекер, – сказал таксистам швейцар.

– Что эти сволочи делают?! – отчаянно завопил Ежик, пытаясь протиснуться в центр группы, но гаитянин лишь откинул свой атлетический корпус назад, и Ежик уже хрипел: каменная спина вдавила его в корпус машины.

Японцы стояли испуганные, побледневшие, они наверняка сбежали бы, но подкупленный гаитянином швейцар уже во всю грузил чемоданы – в его кэб. Грузин безнадежно махнул рукой и, чуть не плача от обиды и злости, сказал негру все русские слова, которым так старательно его обучал…

Негр же освободил присмиревшего, изрядно помятого Ежика и вытащил из японского бумажника все остальные, сколько там было, доллары. Однако, завладев деньгами, он попытался придать видимость законности своим действиям и пересчитал купюры: семь десятидолларовых бумажек.

– Твел-Долла-Линч!** – непринужденно, как само собой разумеющееся, пояснил кэбби японцам. Пусть джентльмены ничего такого не думают, он лишнего с них не берет. С шестерых пассажиров таксисту полагается не семьдесят, а семьдесят два доллара; но эту мелочь он уступает потому, что японцы – хорошие люди.

Гаитянин спрятал конфискованные доллары и вернул владельцу бумажник.

– Многовато ты с них слупил, – заметил таксисту швейцар. (* Искаженное англ. «thank you» – спасибо.) (** Искаженное англ. «Twelve dollars each» – по двенадцать долларов с каждого пассажира.)

– ТВЕЛ-ДОЛЛА-ЛИНЧ! – зарычал гаитянин, и переговаривавшиеся на своем языке японцы умолкли, поняв, что у этого страшного черного человека есть свои, святые убеждения, за которые он готов – на все! Но тут вперед выступил самый маленький и самый смелый японец. Он тоже боялся негра, но чувство логики было в нем сильнее, чем чувство страха:

«Вай»?!* – пискнул потомок самураев, бесстрашно наступая на черного верзилу и, обличая его, даже вытянул вперед указательный пальчик: из «Кеннеди» в город – двадцать долларов, из города в «Кеннеди» – семьдесят? «Вай?!» Он должен был знать – почему?

– Потому, что мы поедем по Экспресс-шоссе! – не моргнув глазом, отвечал кэбби.

– Сенькаберимяч!** – пропищал японец, вполне удовлетворенный таким объяснением, а пятеро его спутников дружно принялись кланяться: и швейцару в цилиндре, и большому кэбу, и всему гостеприимному отелю «Мэдисон». Упал невидимый занавес, картина кончилась, и на сцене появились новые чемоданы…

Грузин и Ежик так увлеченно обсуждали план мести грязному ниггеру, внаглую захватившему безответных японцев, что, как мне показалось, вообще не заметили эти, вновь возникшие перед входом в отель чемоданы, а швейцар распахнул дверцу м о е – г о чекера… Где-то глубоко-глубоко, в потемках сознания зашевелился незнакомый мне прежде азарт: а вдруг, под шумок, – чем черт не шутит? – и я получу «Кеннеди».

Две старухи в голубых париках чинно уселись; я ждал, затаив дыхание…

– Морской вокзал!

Но ни разочарования, ни ощущения проигрыша не было: чем поездка к морскому вокзалу хуже поездки в аэропорт? Мне все интересно. Может там, у причала, стоит сейчас знаменитая «Королева Елизавета»?

Любопытство мое было вознаграждено с лихвой: мне впервые открылось мрачное чудо Нью-Йорка.

Даже если бы прежде, до этой поездки я прошел бы пешком те же самые семь кварталов от Мэдисон-авеню до западного (* Why – почему (англ.)) (** Искаженное англ. «thank you very much» – большое спасибо.) берега острова Манхеттен, впечатление не было бы до такой степени поразительным. Потому что прогулка занимает минут тридцать, а поездка – пять…

Бриллиантовый квартал Сорок седьмой улицы, оккупированный ювелирами, выставившими на витринах груды золота и самоцветов, сменили сверкающие на солнце небоскребы Рокфеллеровского центра, за ними последовали театры Бродвея; появились патрули проституток, киношки с крестами на вывесках* и притоны, где за семь долларов, как обещали зазывалы, можно испытать «неземное блаженство», мы уже двигались среди домов с заколоченными фанерой окнами, кое-где виднелись руины, словно после бомбежки; исчезли белые лица…

Но вот – белая, эффектная девушка. Стоя посреди тротуара, она расстегивает блузку, обнажает грудь, затем поднимает нарядную юбку и, присев на корточки, справляет нужду. Вокруг нее суетятся двое: один – с камерой, другой – с отражателем. В неустанном творческом поиске рождается обложка или вкладка для иллюстрированного журнала…

Исчезли притоны, впереди – лишь разбитая эстакада шоссе и «Королева Елизавета», которую зовет поднявшаяся из моря рука с факелом… Не успел я рассмотреть морской вокзал, как в машину прыгнул негр в кожаной куртке, надетой на голое, разрисованное татуировками тело. Меня он называл «эй-мен», спросил разрешения закурить, и кэб наполнился чадом марихуаны.

В этом чаду я увидел обратную панораму – возрождения Нью-Йорка: из района трущоб мы возвращались к великолепию центра. Уже возле Таймс-сквер прямо перед капотом чекера из людского водоворота вынырнула стриженная под мальчишку девица: льняные волосы и потертые джинсы. Накурилась, наверно, до одури: машет мне, не видит, что в кэбе пассажир. А может, именно потому и лезет в чекер, что там – клиент! Нахальная такая малолетка-проститутка. Я уже неплохо различаю нью-йоркцев, поднаторел… Показываю, что, мол, занят, но «эй-мен» опустил стекло и зовет:

– Садись, садись! – и она уже на заднем сиденье.

– К сожалению, мисс, я не имею права брать второго пассажира, пока не отвезу первого.

– Но я опаздываю!

– Куда? – в короткое это слово я уж постарался влить по меньшей мере галлон сарказма. История не нравится мне чрез(* Кинотеатры, где показывают порнографические фильмы.) вычайно. Не хочу я, чтоб они оставались вдвоем на заднем сиденье! За спиной гудят машины, я не трогаю с места:

– Выходите, мисс.

– Эй, кэбби, кончай комедию! – негр выходит, громко хлопнув дверцей.

– А деньги?! – выскакиваю я вслед за ним. Ну, что мне делать? Догонять этого хамлюгу, а машину – бросить? Водители, чертыхаясь, объезжают мой чекер…

– Он оставил деньги! – кричит через окно проститутка. Когда я возвращаюсь, она указывает пальцем на скомканные доллары в «кормушке» и, как ни в чем не бывало, спрашивает:

– К десяти часам в Вилледж, в Университет мы успеем?

– Сейчас уже пять минут одиннадцатого… Злюсь я еще и потому, что не знаю толком, где в ГриничВилледж находится университет. Опять придется кого-то спрашивать, переспрашивать… Но, оказывается, нам нужно сделать всего один поворот – на Пятую авеню и доехать до самого ее конца, до Арки.

– От Арки я пройду пешком, это рядом, – объясняет мне, таксисту, пассажирка, которая и сама-то в Нью-Йорке со вчерашнего дня…

Из Мичигана. Собирается здесь учиться. На десять ей назначил декан. Но она не очень огорчена тем, что опаздывает. Она все равно опоздала – на несколько месяцев. Заявление о стипендии нужно было подавать еще весной. Впрочем, и это не так уж важно. Главное, что в свои семнадцать лет она твердо знает, чего хочет – стать актрисой.

– Послушай, будущая знаменитость, – говорю я, слегка смущенный тем, что с первого взгляда пронзаю покамест не каждого пассажира. – Ты хоть понимаешь, кто это был?

– А кто?

– Нехороший парень, опасный парень. И особенно – для тебя.

– Вы говорите это только потому, что он черный!

– Неправда. Ты видела, как он одет…

– Он не сделал мне ничего плохого!

– А может, просто не успел? Он позвал тебя в машину, и ты – села. Он только что курил, – привираю я, – гашиш…

– В самом деле? – откликается она с неподдельным интересом.

– Если бы он пригласил тебя в бар…

– Не надо, пожалуйста, – просит девчушка. Пересела на откидное сиденье, высунулась в кабину через окошко перегородки и показывает язык. Я, конечно, растаял.

– Ox, – говорю, – артистическая ты натура…

Заметила синюю карточку, поинтересовалась, из России ли я.

– Почему вы оттуда уехали? Ведь это страна, где все принадлежит всем.

– А кто рассказал тебе о России?

– Преподаватель истории.

Воображение, мое тотчас рисует: просветленное лицо, эрудит, марксист, кумир старшеклассников…

– А что ты будешь делать, если тебя не примут в университет?

– Не знаю. Поживу пока здесь, мне тут нравится…

– А где ты – «поживешь»?

– У подруги. У нее студия на Саттон-плэйс*.

– И мама разрешит тебе остаться в Нью-Йорке?

– Маме теперь не до меня: она ждет ребенка, выходит замуж…

Я заглянул в бездонную голубизну ее глаз, и мне стало не по себе. Если ее угостить выпивкой, она – выпьет, если кокаином – понюхает. Она пойдет с каждым, кто будет держаться с ней, как товарищ, на равных; и единственное, чего не позволяют ей сегодня ее убеждения – это мучить животных. Сквозь какие испытания предстоит пройти этой нежной доверчивой девочке.

Но работа в такси не способствует углубленным размышлениям, это – калейдоскоп. Глянешь в него – открывается яркая, ни на что не похожая картина. Миг спустя видишь уже другой волшебный орнамент, повертите эту игрушку в руках и скажите, какое изображение оставило след в вашей памяти? Никакое. Запомнилась только феерия… Вот так и в такси. Смена впечатлений происходит при каждом включении счетчика. Не прошло и получаса, как я уже успел подружиться с дюжим альбиносом.

Сзади раздался какой-то звон, и новый пассажир, на которого я еще не успел взглянуть, вскрикнул:

– Сэр, у вас тут что-то забыли.

Я просунул голову за перегородку и увидел промокший, расползающийся на глазах бумажный пакет, из которого сочилась – кровь. Выскакивая из кэба, я стукнулся головой о раму, ойкнул и, придерживая ушибленное место, открыл заднюю дверцу: мой пассажир вытирал окровавленные руки краем оберточной бумаги. На полу лежали бутылка виски и бутылка вина. Из разодранного пакета вываливались ломти мяса… (* Улочка над Ист Ривер, где живут только богатые.)

– Пакет оставила парочка гомосексуалистов: молодой и моложавый. По дороге в Колумбийский университет они целовались, – пожаловался я альбиносу.

– У нас в Оклахоме, – сказал альбинос, – они не посмели бы так себя вести!

– Придется возвращаться к университету, – с досадой сказал я.

– И думать не смейте! – прикрикнул на меня пассажир. – У нас в Оклахоме этих паршивцев вытащили бы из кэба посреди улицы и такого духу им дали бы.

– С мясом-то что делать? Выбросить?

– Как можно. Это же великолепные бифштексы.

– Все равно пропадут. Жарища. А мне еще долго работать. Если хотите – забирайте.

– Погодите минутку! – и мой пассажир скрылся за дверями продуктового магазина. Что взбрело ему в голову? Какого лешего я должен его ждать? Но альбинос быстро вернулся. Вид у него был озабоченный. Он принес пустые пакеты, прозрачный кулек с кубиками льда, споро все перепаковал и не без торжественности вручил мне аккуратный сверток:

– Теперь можете ездить по жаре хоть целый день!

Нужно ли тратить слова и расписывать, какими задушевными друзьями прощались мы четверть часа спустя.

Но едва альбинос растворился в толпе, как счетчик в моем кэбе снова щелкнул, картинка в калейдоскопе сменилась, и я опять – подружился. С раввином из Тель-Авива. Он хохотал до слез, когда я рассказал, как джентльмен-южанин подбил меня присвоить бифштексы и выпивку, чтобы проучить гомосексуалистов.

Отсмеявшись, ребе клацнул замочком старомодного саквояжика, извлек из него кипу* протянул ее мне. В этом сумасшедшем городе, в этом Вавилоне, еврей, который забывает, что он еврей – плохо кончит… Поняв, что угроза на меня не действует, раввин сделал жалостливое лицо и попросил:

– Ну что вам стоит? Наденьте хоть на минутку, пока довезете меня до «Хилтона». Ну, доставьте мне такое удовольствие…

Я надел кипу и запел субботний гимн:

– Элия, гуга неви.

– Элия, гуга тешби! – подтягивал ребе.

Мне опять было так хороню! А раввин не мог мною налюбоваться: (* Ермолка.)

– Если бы вы только знали, как вам к лицу эта кипочка, вы бы ее никогда не снимали!

По дороге в «Хилтон» мы должны были заехать на Сорок седьмую улицу: «забрать кое-что» – сказал раввин.

Как только он ушел, возле моего чекера появился какой-то красавчик. Брюнетик, набриолиненный, все на меня посматривает. Я смутился и снял кипу. Но красавчик по-прежнему не сводит с меня глаз. Я тоже стал смотреть на него. Тогда, наконец, он сказал:

– Мой друг с тобой в «Хилтон» едет..

– Ну и что?

– Ничего. Просто он попросил меня присмотреть за вещами…

Обидчивый человек по натуре, я почему-то не почувствовал ни малейшей обиды. Может быть, потому, что уже успел отличиться: чужие бутылки так ласково позванивали у моих ног. Шутки шутками, а пакет тянул долларов на сорок… Что со мной происходит? Я утрачиваю чувство достоинства? Становлюсь таксистом? «Шефом».

– Хи-хи!

За спиной раздался короткий смешок. И не просто себе смешок, а – с переливами, с колокольчиками. Хихикала тетка лет пятидесяти:

– Хи-хи, я так спешу: сегодня день рождения моей собачки…

Каким образом она оказалась в машине? Я не слышал, как открывалась дверца.

– Поедете в Вест-Вилледж. Я так замоталась, что и денег с собой не взяла, хи-хи, даже на метро нету…

Я сразу отрезвел:

– Без денег я вас не повезу.

– Ах, какой вы, хи-хи, невозможный. Не волнуйтесь, вам заплатит швейцар. Только, пожалуйста, наконец, поезжайте, а то я явлюсь домой после гостей. Это будет конфуз, хи-хи, поверните налево…

– Вы слишком поздно сказали…

– Неважно. Поверните на следующем углу… Пьер так любит общество, друзей, но еще больше – поверните направо – он любит ходить в банк… Когда я спрашиваю: «Пьер, мы сегодня пойдем в банк?», он так радуется, а когда приходим, сразу бежит к менеджеру и царапает стол…

– Какой стол?

– В котором менеджер держит для Пьера печенье. А я говорю: «Пьер, сегодня мы возьмем твои деньги…»

– Хи-хи! – это уже не у нее, а у меня вырвался смешок: – Что-то, леди, не могу я понять, о ком, собственно, вы рассказываете? Пьер это ваш сын или муж у вас такой – со странностями?

– Пьер – это моя собака, – строго проговорила леди.

– Вы хотите сказать, что ваша собака имеет свои сбережения?

– У Пьера – текущий счет…

– И много на нем денег?

– Хи-хи, значительно больше, чем на моем, – ответила пассажирка и в подтверждение своих слов протянула мне стандартное, выданное Сити-банком удостоверение личности вкладчика – с фотографией белого пуделя… Весь чудной разговор наш, как понял я в следующую минуту, возник не сам по себе. Это была обкатанная, с отшлифованными репликами юмореска-реприза, специально рассчитанная на то, чтобы удивлять незнакомых собеседников хозяйки пуделя по кличке Пьер – героя детской телевизионной серии. Пьер снимался в кино много и с неизменным успехом. Он участвовал в четырех художественных фильмах и в одиннадцати рекламных роликах…

– Как же ваш Пьер сделал такую карьеру?

– Его однажды увидел мой босс…

– А кто он такой – ваш босс?

– Владелец телевизионного канала.

– Так вы работаете на телевидении?

– Нет, я убираю квартиру моего босса и ухаживаю за тремя его собаками.

Отработанная реприза иссякла, и диалог заковылял по камушкам моих расспросов. До того как хозяйка Пьера получила свою нынешнюю должность, квартиру босса убирала другая женщина.

– Почему же она ушла?

– Так получилось…

– Проворовалась?

– О, нет! Зачем вы так.

С предшественницей, ухаживавшей за собаками хозяина, приключилась история совсем иного рода: она влюбилась в обаятельного миллионера. В один прекрасный вечер, босс, ложась спать, обнаружил у себя под подушкой письмо; прочел, расстроился, и влюбленную служанку – уволили…

Пассажирка исчезает в подъезде и вскоре возвращается – с деньгами и со старым, больным пуделем на руках. Больше Пьер в кино не снимается; сегодня ему исполнился шестнадцатай год. Обычно пудели не живут так долго. Если приравнять возраст Пьера к человеческому, ему уже более ста лет. Старческие глаза слезятся, изо рта свисает гипертрофированный, почерневший на конце язык… Был уже полдень, а выручка моя все еще не достигла и двадцати пяти долларов. Черт возьми, да я опять ничего не заработал!

Выбраться из лабиринта, именуемого Вест-Вилледж, легко только тому, кто знает этот район. Сворачивая из переулка в переулок, я блуждал в поисках знакомой магистрали и никак не мог отыскать ни Шестой, ни Седьмой авеню, проходивших где-то совсем рядом, как вдруг увидел – чемоданы. Два черных и два коричневых…

Еще совсем недавно я, как и вы, не обратил бы никакого внимания на эти, вполне заурядные чемоданы, стоявшие у обочины тротуара. Но сейчас сердце мое дрогнуло и заныло: с ручек чемоданов свисали бирки с яркими буквами JFK*… Неужели и мой час пробил.

Хозяин чемоданов, пригнувшись, спросил через окно:

– Поедете в «Кеннеди»?

Открывая багажник, я заметил еще двух пассажирок. Принаряженные тихие девочки стояли чуть в стороне, обнимая своих кукол.

Отец девочек подавал мне чемодан за чемоданом, а я осторожненько, деланно-равнодушным тоном, чтобы не спугнуть клиента, спросил:

– Подскажете мне дорогу?

Он внимательно посмотрел на меня:

– Я живу в Лос-Анджелесе. А вы разве не знаете, где находится аэропорт?

– Приблизительно, – промямлил я.

Между тем багажник с тремя чемоданами, которые из-за квадратной их формы мы еле втиснули, был уже захлопнут; девочки уже уселись, и призадумавшийся было пассажир – а не поехать ли ему в аэропорт в каком-нибудь другом кэбе? – все же не отнял у таксиста выгодный рейс, а великодушно предоставил мне возможность решать самому:

– У нас есть полтора часа – успеете?

Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

– Успеем! – сказал я. – Найдем!

Кровь стучала в висках. Я услышал, как хлопнула дверца и рванул к перекрестку… О, как проклинал я теперь свое легкомыслие! Ведь сегодня у отеля «Мэдисон» можно было подробно (* Джон Фитцджеральд Кеннеди.) расспросить водителей, как проехать из центра в «Кеннеди». Но почему именно в «Кеннеди», а не, скажем, на стадион «Янки». Да и пассажиры успели меня избаловать: до сих пор почти каждый из них знал свой маршрут.

Каким-то чудом уже через полминуты мой чекер оказался на Шестой авеню, и, как только красный свет преградил мне дорогу, я выскочил из машины и метнулся к остановившемуся рядом такси.

– Как попасть в «Кеннеди»?

И шофер, и пассажиры рассмеялись – вот так кэбби.

Ждать, пока они кончат смеяться, времени не было, и я хотел было кинуться к другой желтой машине, но таксист уже совладал с собой и сказал:

– Не нервничай, это очень-просто. Езжай до Сорок шестой улицы, поверни направо, доедешь до шоссе и – прямо, через мост Трайборо. Следи за указателями, и приедешь в «Кеннеди». Ты не можешь туда не попасть!

Вспыхнул зеленый свет, сзади надрывались гудки, но таксист схватил меня за руку:

– Повтори!

«До Сорок шестой и направо, до Сорок шестой и направо!» – я гнал машину, слышал за спиной детские голоса, но не оглядывался. Было стыдно встретиться глазами с человеком, который доверился мне и теперь наблюдал, как я суматошусь… Голоса девочек звучали тихо-тихо, однако, я уловил, что они повторяют одно и то же: «Папынетупапынету…»

Я прислушался:

– Нашего папы нету…

Я оглянулся, и – голова пошла кругом! На заднем сиденье прижались друг к дружке две перепуганные малышки. На полу болтался четвертый чемодан; «папы» в машине небыло…

Увидев этот проклятый чемодан, я мгновенно понял, что произошло. Отец девочек поставил его в кэб и захлопнул дверцу с тем, чтобы обойти чекер сзади и сесть с другой стороны, а я в это время нажал на газ… Но как только эта картина прояснилась, другая леденящая мысль залила мозг: ГДЕ. На какой улице все это случилось. Где я его оставил? Ведь я ничего не помню.

Девочки были очень напуганы, но, все же они не растерялись до такой степени, как я.

– Папа остался у бабушкиного дома, – сказала младшая.

У меня, однако, уже не было сил, чтобы попытаться разыскать «бабушкин дом». Я был счастлив, что эти козявки хоть не ревут.

– Дети, – сказал я добрым, как у Волка из «Красной шапочки», голосом: – Сейчас мы поедем в полицию, и нам скажут, где находится бабушкин дом.

– Мистер водитель! – сказала старшая, ей было от силы лет пять: – Нам нужно ехать прямо до «Королевской котлеты» и свернуть налево. Бабушкин дом – там.

Я доехал до «Королевской котлеты», повернул, и мы увидели папу.

– Папа! Папа! – запищали девчушки…

Что пережил этот человек, когда какой-то подозрительный тип, выдававший себя за таксиста и не знавший дороги в аэропорт, говоривший к тому же на ломаном языке, угнал машину с его крошечными детьми? Как он воспитывал своих малявок? Кто и как воспитывал его самого, если, увидев меня, он не выругался и опять-таки не отнял у меня работу… По-видимому, он все же не ведал, какие еще страсти ему предстоит принять за свою доброту – на пути из Гринич-Вилледж к вокзалу авиалинии «TWA».

Аэропорт «Кеннеди»! – половина души, половина жизни нью-йоркского кэбби, неисчерпаемый колодец фартовых таксистских долларов! Недаром любит матерый «водила» прихвастнуть доскональнейшим знанием «Кеннеди»: мол, с завязанными глазами проедет он хоть к багажному, хоть к таможенному отделению любой из авиакомпаний, вспомогательные службы которых разбросаны на огромной территории; мол, назубок знает он подъездные пути к каждому из отелей, к каждой стоянке или базе проката автомобилей в аэропорту. Но никакому кэбби не придет в голову даже вскользь упомянуть, что ему хорошо известны все семь главных авиавокзалов: «International», «Pan-Am», «North West», «Eastern», «United», «American», «TWA». Это уж, наверно, последним дураком надо быть, чтоб не знать – вокзалов! Однако же, я – не знал…

Мне было сказано «TWA», а чтобы попасть туда, ничего вообще знать не надо. Езжай себе по главной дороге да посматривай на разноцветные щиты. Видишь коричневый щит? Какой на нем номер? «4»? А что еще на этом щите написано? «TWA»? Да ты просто умница.

А вот прямо перед твоим носом, над все той же главной дорогой – цифры на цветных табличках: 1, 2, 3 и коричневая четверка. По какому маршруту ты поедешь, чтобы попасть на «TWA»? По коричневому? По четвертому? Э, брат, да ты гений; тебе бы при таком интеллекте не такси водить…

Вам легко смеяться. Вы не забывали папу у бабушкиного дома. Ваш затылок не сверлил его ненавидящий взгляд… Когда же я увидел все эти переплетения путепроводов и магистралей аэропорта, все эти щиты да номера, то настолько обалдел, что немедленно потерял главную дорогу и оказался на какой-то узкой, глухой, где не было ни машин, ни указателей. Я понимал, что еду куда-то совсем не туда, но не мог признаться в этом перед опаздывающим на самолет пассажиром с детьми. На что я надеялся? Да ни на что! С таким, наверно, чувством приговоренные идут на расстрел…

В стороне от дороги над высоченным безоконным корпусом я увидел надпись «TWA», высоченные распахнутые ворота и самолет, на котором были начертаны эти же три буквы.

– Вот, – сказал я, не оборачиваясь и почему-то не съезжая с дороги, – Вот «TWA»…

– Это ангар, – с полным уже отчаянием в голосе сказал папа. – А мне, как ни странно, нужен пассажирский вокзал.

По дороге нам навстречу неслось такси. В полном маразме, ничего уже не соображая, я попытался сделать разворот. Раздался резкий скрежет тормозных колодок, громыхнул отборнейший мат, я увидел у своих глаз искаженную злобой маску и услышал свой голос:

– Ради Бога: как попасть на «TWA»?

Буря стихла, таксист отдышался и проворчал:

– Поезжай за мной…

Вот так: благодаря еще одному «доброму самаритянину» мои пассажиры все-таки не опоздали к самолету и, промямлив в который уж раз жалкие свои извинения, я последовал за одним из разгрузившихся возле аэровокзала кэбов и вскоре оказался на таксистской стоянке: в большом загоне, где за проволочным ограждением скопилось не менее сотни желтых машин и где сто водителей курили, болтали друг с другом, ковырялись в перегретых моторах, а над всем этим стоял неизбывный смрад.

Поставив свой чекер в ряд, который указали шоферы, я мгновенно почувствовал, как меня, всего целиком, захватило то самое желание, которое испытывает каждый кэбби, въезжающий на стоянку в аэропорту после того, как целый день мотаются по городу.

– Где здесь уборная? – спросил я таксиста, с которым случайно встретился взглядом.

Таксист пожал плечами и отвернулся.

– Где тут уборная? – обратился я к другому, и он иронически-гостеприимным жестом указал под ноги.

Весь асфальт загона для желтого стада, – разглядел теперь я – был испещрен потеками; в выбоинах стояли зеленоватые видимо, с примесью антифриза, «озерца», но никто, кроме меня не обращал на эту мерзость внимания: таксисты жевали сандвичи. пили колу и кофе. «Скоты!» – с отвращением думал я о своих товарищах.

Я взглянул на свои руки, они были черного цвета:

– Эй! – крикнул я водителю, который только что пригласил меня не стесняться. – Тут у вас хоть можно где-нибудь руки помыть? – однако на этот раз ответа не удостоился.

«Что за морды!» – бесился я, пробираясь по узкому проходу. сам не зная куда и зачем, лишь стараясь ступать осторожно. Ни единого человеческого лица… Я прислушался, о чем говорят таксисты, столпившиеся возле киоска-фургончика, бойко торговавшего булочками, сигаретами, водой:

– Рахат-ахарам, Лагадия, – издавал гортанные звуки араб, а собравшиеся вокруг арабы – развесили уши.

– Фьюить-фьюить джей-эф-кэй, – щебетал китаеза, окруженный китайцами.

– Ора-тора-аэропорто, – галдели пуэрториканцы.

Внезапно я понял, что ищу. Находясь в смрадной этой клоаке, я был не в состоянии ни есть, ни пить. Чтобы не опуститься до уровня окружавшего меня сброда, подавил в себе потребность сходить по нужде; но тем сильнее жгло меня третье неутолимое желание каждого, дорвавшегося до стоянки кэбби. Я не мог больше носить в душе все то, что случилось со мною за день. Я должен был немедленно и подробно кому-нибудь все-все-все рассказать: и про то, что сейчас впервые приехал в «Кеннеди», и про то, как привез своего пассажира в ангар, и про то, как обидел меня раввин, и про свои необыкновенные трофеи – бифштексы и виски… Но, попадись мне сейчас столь желанный слушатель, мои приключения наверняка послужили бы лишь поводом для самого бесстыдного хвастовства – бесшабашной моей таксистской удалью, смекалкой и прочими доблестями. Небо, что ОБ ЭТОМ я мог рассказать. Но ведь так нестерпимо хотелось…

И тут я сделал то, из чего потом родилась эта книжка. То, что придавало мне силы, когда подступало отчаяние. То, что подарило мне со временем десятки друзей среди таксистов, на которых я не выплескивал все, что бурлило и кипело в груди, не отпугивал их, а слушал…

Я вернулся к своей машине, взял шариковую ручку, которой вел записи в путевом листе, нашел клочок бумаги, уселся поудобнее и задумался: «Записки таксиста» – ну, с чего бы начать. Но сосредоточиться мне так и не удалось: дверца чекера открылась, и в кабину заглянул Ежик. Не дожидаясь приглашения, он плюхнулся рядом со мной на сиденье и сказал:

– Господи, как я ненавижу эту страну!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РЕМЕСЛО ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ

Глава четвертая. ССОРА С РУССКИМИ

Глубокоуважаемый читатель: из тех, кто практического склада, из тех, кто всегда стремится почерпнуть из книжки хоть какую-нибудь, хоть на что-то пригодную мудрость! Если ты знаешь, что это за пытка: «один слон, другой слон, два слона» – метаться ночами на смятой постели, часами глядеть на стынущие синевой окна, вставать, курить, искать в старом журнале скучную статью, пробегать глазами по строчкам, совершенно не понимая, что там написано, и опять гасить свет в полной уверенности, что заснуть все равно не удастся, – не таскайся по врачам, не выпрашивай у них омерзительные – брр! – голубые таблетки, а садись-ка за баранку такси и увидишь: все пройдет, как семь баб пошепчет.

Лет десять терзала меня бессонница. Последние годы я и не ложился, не приняв снотворного. В течение одного лишь месяца такси полностью излечило меня! А потому не спеши отмахнуться от добросердечного моего совета, он совсем не нелеп. Во-первых, работа в такси для тебя будет только лечебной процедурой (вроде упражнений в гимнастическом зале) – тебе ведь не придется «вламывать» наравне с теми, кто зарабатывает в желтом кэбе на жизнь. Во-вторых, лечение не будет стоить тебе ни гроша. Словом, мужайся! Оденься поплоше, подскачи в гараж, сунь диспетчеру парочку долларов, чтобы он не засадил тебя в колымагу, у которой не крутится руль и – валяй! Ну что в том такого особенного или страшного? Город ты знаешь, за рулем – не новичок; покатаешься сам, покатаешь людей, которые о том тебя попросят, а как набежит в кармане долларов пять чаевых, – ни в коем случае не больше, чтоб не переутомляться, – считай, что сеанс «терапии» закончен, и скорей отправляйся домой. Ручаюсь: едва голова твоя коснется подушки, ты провалишься в сладостнонепробудную пустоту; так сплю теперь я…

Желтый кэб вошел в мои сны… Мне снится белый Днепр в предутреннем тумане, сгущающемся у прибрежных ракит. На допотопном, времен моей юности, пароходе-колеснике мы плывем в село, на родину моей няньки. Я стою за штурвалом и проскочил мимо устья Десны.

Теперь надо возвращаться. Но в узкой, обмелевшей реке, развернуть пароход невозможно. Возвращаться нужно задним ходом, а этого я не умею. Пароход не слушается меня, точь-в-точь, как и чекер, который при том же маневре всякий раз выходит из повиновения! Мне страшно, что все вокруг: команда, матросы, которые и раньше подозрительно на меня поглядывали, теперь наверняка догадаются, что я не умею по-настоящему управлять пароходом.

Вот какой-то свирепого вида матрос – догадался, шагнул ко мне; ужас сдавил мне горло… Пронзительный звон взрывает видение. Я вскакиваю и, шаря по тумбочке, пытаюсь заглушить привезенный из России будильник; я все еще сплю и не сразу могу вспомнить, что нахожусь в своей спальне, и где расположено окно, а где – дверь…

Выезжая на рассвете из гаража, я не направляюсь теперь в непроснувшийся Манхеттен. Что мне сейчас там делать? Хотя я вполне могу за утренние часы и три, и четыре раза выиграть «гонку», это отнимает слишком много сил и приносит слишком мало денег.

Попав на главную магистраль Квинса, я сворачиваю в сторону, противоположную от моста, за которым меня поджидает бездомная «регулировщица», и гоню свой кэб навстречу встающему над Лонг-Айлендом солнцу: я еду в «Кеннеди».

Двадцаточка «забытого папы» настолько пришлась мне по вкусу, что, разузнав у таксистов, когда приходит первый самолет, я каждое утро отправляюсь его встречать… Ветер листает на тротуарах страницы вчерашних газет. На мне лишь рубашка с короткими рукавами, но я не чувствую прохлады. А в Манхеттене уже сейчас жарко, да еще дышит жаром в лицо раскаленный мотор… И потому мне особенно приятно предвкушение отдыха на открытом, обдуваемом со всех сторон пространстве аэропорта, а в манхеттенское пекло я попаду часа на два позднее и к тому же – не с пустыми руками.

Я еду и думаю: уймой благ одарило меня такси! И работу на радио мне теперь потерять не страшно: без куска хлеба моя семья не останется. И машину вожу я с каждой неделей все лучше и лучше; и забыл о бессоннице. Только зарабатываю я пока совсем мало…

Появилась у меня эдакая неумная повадка, изо дня в день снижающая мой заработок: я подбираю пассажиров, которых не берут другие таксисты. Например, голосует прохожий, и идущий впереди кэб с включенным сигналом «Off duty»* останавливается. Мне бы проехать мимо, а я притормаживаю: может, таксист возвращается в гараж и сейчас выяснится, что этот клиент ему не попутчик? Так и есть. Кэбби открыл окно, о чем-то спросил – и уехал.

Сознавая, насколько оскорбителен для человека, склонившегося к окошку желтого кэба, беспардонный этот вопрос развалившегося на сиденье «шефа»: «Куда ехать?» – я не позволяю себе допрашивать стоящего передо мной пассажира, а прежде всего приглашаю его в машину.

– Большое спасибо, – благодарит меня пассажир. – Полчаса уже здесь торчу: никто не хочет меня везти. Вы поедете в Бруклин-Хайтс.

Минут через семнадцать мы на месте. На счетчике 3.65. Казалось бы: грех жаловаться. Но возвращаться в Манхеттен мне придется порожняком, и, если в Бруклине я очутился утром, когда ведущие в центр города дороги забиты пробками, едва ли что-нибудь еще заработаю я за этот неудачно сложившийся час…

Сидя в кресле-каталке, голосует инвалид. Таксисты – не останавливаются. Однако же, не останавливаются они не потому, что все подряд – мерзавцы, а потому, что кресло-каталка не влезет ни в «форд», ни в «додж» и ни в какую другую машину – кроме чекера…

Инвалид подкатил, к распахнутой дверце, а подняться с кресла не в состоянии: ему нужно помочь. Зайдя со спины, я беру клиента под мышки и пытаюсь подтолкнуть тяжелое, словно из чугуна, тело. Мои мышцы напряжены до предела, но только тогда, когда я совсем уже выбиваюсь из сил, до меня доходит, что, на самом деле, я не помогаю бедняге, а мешаю ему. Оказывается, мне нужно встать спиной к чекеру и лицом к инвалиду, нагнуться, чтобы он мог взяться за мою шею обеими руками и, пятясь задом, войти в салон и втянуть за собой беспомощную тушу.

За старания мои инвалид по собственной инициативе платит мне вдвое больше, чем показывает счетчик. Но проехали-то мы всего милю. А процедура высадки при неумелом помощнике еще сложнее посадки, и мы расстаемся недовольные друг другом: он из-за меня ушиб ногу, я из-за него потерял время… (* «Не работаю». Согласно «Правилам» таксисту разрешено включить сигнал «Off duty», закончив рабочую смену, либо – в обеденный перерыв или при неисправности машины.)

В Нижнем Городе, на улице Диланси, на достославной барахолке, куда людей заманивает азарт выискать по дешевке модную тряпку, у края тротуара над горкой картонных ящиков часто стоят евреи в лапсердаках с печальными, как сумерки в Вильямсбурге*, глазами и поднятой, подзывающей такси рукой.

Стоят они подолгу. Водители-гои, водители-аиды не хотят возиться с ящиками. Какого лешего я нажимаю на тормоз? Чтобы услышать это: «Ты хороший человек. Ты понимаешь на идиш?».

Мы уже погрузили все стоявшие на тротуаре картонки, но они прибывают! Их несут и несут – из убогой лавки под покосившейся вывеской. Широко расставляя слоновьи ноги, топает супруга неудавшегося негоцианта, пыхтит мальчишка с болезненным нервным лицом, а за ними хромой негр катит на тележке еще целую гору.

– Все поместится! – уверяет меня лапсердак, – только счетчик, пока мы стоим, не надо включать: пусть лучше мои деньги пойдут твоей семье, а не – этим… Ты меня понял?

Хотя клиент оказался прав, и все коробки удалось втиснуть, мой чекер загружен от пола до потолка, я лишен заднего обзора и вынужден вести машину очень медленно, включив аварийные огни.

Попетляв по улочкам-нищебродам за вильямсбургским мостом, мы останавливаемся у такой же пыльной витрины за треснувшим стеклом… 3.05. Я помогаю разгружать, чтобы поскорей освободиться. Наконец бизнесмен, которого осенила счастливая мысль, что именно в этой лавке его товар пойдет нарасхват, достает из кармана деньги. Он отсчитывает второй, третий, ЧЕТВЕРТЫЙ – где наше не пропадало! – доллар, глядит на меня орлиным взглядом и ждет благодарности… Но каким-то загадочным образом вся печаль из глаз правоверной, обритой наголо еврейской мамаши, из глаз ее худосочного ребенка и хромого негра – перелилась в мои. Минут десять я искал пассажира. Минут десять мы ехали. Десять минут гужевались с ящиками. Раньше, чем через десять минут я не попаду в Манхеттен. Когда же я получу следующего клиента? Сколько я могу заработать за этот час.

Остановившись у тележки с горячими бубликами, я заглатываю – мне больно жевать – безвкусное тесто и наблюдаю, как шагах в десяти от меня пытается остановить кэб грузная черная старуха. (* Район бедняков: ортодоксальных евреев и пуэрториканцев.)

Мимо проносятся пустые такси. Черные водители, белые водители – в упор не видят черной старухи.

– Эй, леди, садитесь в мой кэб! – кричу я: – Сейчас поедем!

Насупленная старуха ковыляет к машине и бормочет (вроде бы себе под нос, но так, чтобы и я слышал):

– Ишь, какой умник выискался! Хочет, чтобы клиенты ждали, пока он ест свой ланч…

Дернула меня нелегкая позвать ее! Едва она опустилась на сиденье и счетчик клацнул – взвилась:

– Сейчас же убери эти 65 центов! Он еще за руль не сел, а я уже должна ему чуть ли не доллар. Я не собираюсь платить эти деньги. Ты все подстроил!

– Что я «подстроил»? Счетчик включается автоматически.

– Посмотрите на него – «автоматически»! У меня племянник в полиции служит, он тебе покажет!

Проучить старуху несложно. Можно кликнуть людей, застыдить, довести до слез. Тем более, она этого заслуживает. Но сколько нервов у меня вымотает свара? Разве не лучше обратить все в шутку:

– Леди, прошу вас, не жалуйтесь на меня в полицию.

– Отберут у тебя права, тогда будешь знать! – гордо подняв голову, она удаляется.

Смешно получилось? Не очень…

Съесть бублик я остановился не потому, что был ужасно голоден (вполне можно было еще потерпеть), а потому, что уже минут пятнадцать не мог найти работы. Ел я минуты три, еще две занял эпизод со старухой. 65 центов я потерял. Если следующий пассажир сядет в мой кэб минут через десять, сколько за этот час я заработаю?

Впрочем, ссоры с пассажирами происходили не чаще, чем раз в неделю. На какой работе, в каком обществе один из ста встреченных вами людей не доставит вам неприятностей? К тому же во многом я виноват сам. Сколько раз я себе говорил: не подбирай тех, кого не берут другие таксисты. Они ведь лучше знают. И зарекался, и клятвы себе давал, но какой-то бес все толкает и толкает меня: если кто-то в твоем присутствии незаслуженно обижает человека, игнорирует его, неужели и ты тоже должен его не замечать?

Не будем, однако, преувеличивать ни свои горести, ни свои добродетели. Пассажиры, которых заведомо не следовало впускать в кэб, отнимали у меня не так уж много времени: ну час, ну два в день, не больше. Почему же в остальные часы я не мог наверстать упущенное?

Хоть кровь из носу – мне необходимо было доискаться: как же все-таки кэбби делает деньги? Вот за этим, а не только за «легкой» двадцаткой: за пассажиром из аэропорта в город – ездил я на рассвете в Кеннеди. Там, на стоянках, я общался с таксистами, я – учился…

Как и любое другое место, где мы привыкли видеть скопление публики, впервые увиденный безлюдный аэропорт, как безлюдная, скажем, станция метро, вызвал смутное ощущение тревоги. Проехав мимо нескольких пустых полутемных вокзалов, мимо пустых стоянок такси, я оказался перед небольшим, напоминавшим своими очертаниями полумесяц, загоном, наполовину заставленным желтыми кэбами, свернул туда и пристроится за машиной, у которой были включены мигающие аварийные огни. В таксистской очереди это означает: «Я последний».

Выйдя из чекера и осмотревшись, я почувствовал себя как бы не в своей тарелке: все собравшиеся на этой стоянке кэбби были черные. Решив, однако, вести себя как ни в чем ни бывало, я подошел к группе водителей, громко разговаривавших на какомто незнакомом языке. Когда я приблизился, они потеснились: мне дали место в общем кружке. Я поздоровался, и мне ответили, а тот, кто говорил, переключился на английский.

Речь шла о том, что происходит с таксистами здесь, в «Кеннеди», когда, возвращаясь в Нью-Йорк посте отпуска, они превращаются в пассажиров и становятся добычей своих собратьев по бизнесу. Оказывается, самое веселое приключение для кэббиклиента – это попасть в машину кэбби-прохвоста.

– Входим в аэровокзал, – рассказывает молодой пуэрториканец, – я предупреждаю жену: ни слова по-английски!

Ночь, диспетчера нет, полиции нет; обращаюсь по-испански к разбитному таксисту, который уже успел вырвать у жены чемодан: «Сеньор, вы можете отвезти нас в Асторию, графство Квинс?»

Байку рассказывает мастер. Произнеся последнюю фразу, он втянул голову в плечи, погасил в глазах блеск остроумия, и лицо его стало тупым и наглым.

– Графство Квинс? Это неблизко… Но за сорок долларов я тебя, так уж и быть, отвезу.

Подскакивает второй жулик, рвет из рук второй чемодан:

– Amigo*, я тебя отвезу за тридцать!

– Нет, сеньор. Ваша цена, конечно, выгодней, но ведь этот сеньор предложил свою помощь раньше… (* Друг(исп.))

Поездка из «Кеннеди» в Асторию стоит около десятки. Жох катает оказавшегося на заднем сиденьи таксиста вокруг всего Нью-Йорка – 37.55!

Таксист заплатил десять долларов и сказал:

– Парень, если бы ты сделал кружок монет на пять, я бы слова тебе не сказал, но ты – переборщил…

К сожалению, финал истории скомкан, поскольку каждый из слушателей торопится сам что-нибудь рассказать: «А вот я. А вот мы. ». Право рассказывать достается седому, лет шестидесяти, негру. Опять ночь, опять «Кеннеди», к возвратившемуся с женой из Атланты черному таксисту подходит черный «шеф».

– Куда ехать, братишка?

– Мне нужно в Гарлем, сэр. Вы знаете туда дорогу?

– Дорогу-то я знаю, но это далеко. Аж за рекой…

– Сколько же мы будем вам должны, сэр?

– Смотря по какому мосту поедем…

– Мне бы как-нибудь подешевле…

– Ну, если подешевле – 59.75.*

Садимся, рассказывает негр, моя старушка достает очки, авторучку…

– Леди, вы хотите записать мой номер? В чем дело?

– Не обращай внимания, – успокаивает пассажир всполошившегося жулика. – Она со странностями. У нее муж, знаешь, лет тридцать водит кэб в Нью-Йорке…

– Братишка, что ж ты мне сразу не сказал?!

– Я тебе покажу 59.75! – взрывается жена таксиста. – Я тебе покажу «братишку»!

– Вы же меня просто не поняли, – выкручивается угорь. – Я сказал, что, если мы поедем по мосту Пятьдесят девятой улицы, вы сэкономите 75 центов, которые платят за мост Трайборо…

Целый день я думал об этих историях, вспоминал расправу над японцами, учиненную «Твел-Долла-Линчем». Если квалификация кэбби, действительно, заключается в том, чтобы выискивать доверчивых людей и обжуливать их, то я, пожалуй, не гожусь в таксисты…

Хотя черные водители запросто приняли меня в свою компанию и отнеслись ко мне вполне дружелюбно, на следующее утро я все же проехал мимо черной стоянки «Британских Авиалиний» и сделал круг по безлюдному аэропорту. Миновав несколько пустых «загонов», я увидел желтый хвост, высу(* Поездка из «Кеннеди» в Гарлем стоила в те годы не более 17 долларов.) нувшийся из бетонного, уходившего куда-то вниз туннеля, мигающие огни последнего кэба и через минуту уже знал, что нахожусь на стоянке «Британских Авиалиний», куда примерно через час прибудет самолет из Южной Африки. Еще минуту спустя выяснилось, что попал я на какой-то слет или симпозиум таксистов высшего класса, асов!

Один из них вчера ездил в Коннектикут за полтораста долларов, другой отхватил Филадельфию и привез домой двести…

– Зачем мне ваши «филадельфии», – сказал третий таксист со строгим мужественным лицом. – Я по городу сделал больше.

– Больше? – изумился я.

– Представь себе: 287 монет! – отвечал кэбби, и его лицо стало еще мужественней.

– Сколько же ты проработал часов? – вмешался в разговор черный кэбби, с которым мы как-то познакомились и поболтали на Пенсильванском вокзале. Родом из Британских колоний, он жил в Лондоне, был одним из лидеров профсоюза цветных рабочих, теперь почему-то оказался в Нью-Йорке.

– Я никогда не работаю больше десяти часов, – сказал чемпион таксистов.

– Как же ты сделал триста долларов?

– 287…

Послушать, как зашибаются бешеные деньги, было интересно не только мне; чемпиона окружили. Скромность, однако, не позволяла ему хвастать перед другими водителями своим исключительным профессиональным мастерством. Заработал он так много просто потому, что вчера ему по-сумасшедшему везло! Он подобрал пьяного. Пьяный заплатил двадцать долларов вперед, а когда приехали, забыл об этом и дал еще двадцать. Так ведь на том не кончилось! Вылезая из кэба, пьяный попросил проводить его к лифту – еще двадцатка…

Слушатели были в восторге. Как они радовались за этого кэбби! Меня и моего знакомого совсем оттеснили, а чемпиона перебил таксист, которому накануне повезло еще больше! Он вез в Вайтстоун невероятно щедрую семейку: папу с мамой и дочку с мужем. Папа дал 16, мама 18, дочка 20, а муж 25.

– Зачем они врут? – тихо спросил я.

– Так легче жить. Хочется, чтобы хоть кто-нибудь и им позавидовал, – комментировал парень из Лондона, а врун заливался:

– Я вообще везучий.

– По-моему, не очень, – громко сказал мой знакомый. Все неприязненно уставились на него, но он не смутился: – Те, кому в жизни везет, не водят такси. Те, кому везет, сейчас еще спят. Они проснутся, когда мы вернемся в город, и поедут в наших кэбах в свои офисы – продавать дома, нефть, кока-колу, акции. Бывают везучие бизнесмены, везучие актеры, адвокаты, а везучих кэбби не бывает. Здесь все неудачники…

Потупились, никто не сказал ни слова. Мне тоже стало не по себе. Бочком, бочком отодвинулся я в сторонку и по проходу между желтыми машинами спустился в бетонный, продуваемый ветром туннель.

Туннель этот вывел меня к вестибюлю аэровокзала, у входа в который тоже собрались таксисты. Они стояли полукольцом, в центре которого находились двое: один, с зубами из нержавеющей стали, сидел на гранитном выступе стены, а над ним громоздился буйвол, рот которого сверкал золотом, как сокровищница Алладина. Именно по этим зубам: золотым и железным, я догадался, что оба – мои земляки.

Острием булавки «Алладин» тыкал сидевшего перед ним кэбби в щеку:

– Здесь и здесь – одинаково?

Медицинский осмотр (?) в такой необычной обстановке сопровождался еще более необычным для врача и больного разговором:

– Ты же идиот! – приговаривал врач, постукивая пациента по колену небольшим гаечным ключом, а пациент дрыгал ножкой и огрызался:

– Так сделай меня умным!

– А кто это может. Ты человеческий язык понимаешь: тебе нельзя работать.

– А кто за меня будет платить?

– Ты сдохнешь.

Ко мне подошел грузин в кепке, промышлявший у отеля «Мэдисон»:

– Самолет уже приземлился, сейчас поедем.

Вровень с нашими лицами поднялся назидательный палец:

– Не будем забывать, товарищи, что рейс мэждународный: пассажиры должны пройти таможню…

Габардиновый, хоть и с бахромой на концах рукавов, макинтош. Такая же, видавшая виды, но некогда подобранная в тон велюровая шляпа.

– Вы его знаете? – спросил я таксиста в велюровой шляпе, указав взглядом на «невропатолога» с золотыми зубами.

Чуть приспустились веки, и это означало – «да»…

– Он врач?

Последовал едва заметный кивок. Очевидно, Габардиновый Макинтош привык к тому, что окружающие улавливаю т его ответы…

– Почему же он работает в такси?

– А что еще ученый человек может делать в этой вонючей Америке?

«Вонючей»?

Я не рискнул противоречить вслух, но и согласия с категорическим таким суждением не выразил. Это было расценено, как дерзость. Царапающий взгляд измерил мой рост:

– Когда ты приехал?

– Года три назад…

– И до сих пор ничего не понял! – Габардиновый Макинтош закинул рукава за спину и зашагал прочь, а грузин в кепке покачал головой, осуждая меня.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Балшой человек! – с печалью ответил грузин и вернул разговор в заглохшее было русло: – Земляк, я тоже не сразу раскусил этих американцев.

И он добросовестно, обстоятельно принялся растолковывать мне разницу между обманчивым первым впечатлением, которое американцы производят на доверчивого эмигранта поначалу, и тем, что они собой представляют на самом деле.

Трудолюбивый грузин начал водить желтый кэб на второй день по приезде, хотя по-английски не понимал ни слова, а Нью-Йорка, разумеется, тоже не знал:

– Пассажиры, ты же сам знаешь, смеются, дорогу показывают, «типы»* хорошие платят. Но я тогда еще глупый бил, думал: какие добрые, какие хорошие люди!

Поумнел грузин примерно через неделю, когда его с женой пригласила на обед чета волонтеров, помогавших новоприбывшим из России:

– Абикнавэны абет. Суп – из пакетика, турка** – мороженая. Павериш, я это кушат нэ мог. Варенья немножко скушал, чаю выпил, гаварим спасибо и пошли в синагогу…

Однако, вовсе не обед – скромный или неудачный – задел грузинское самолюбие, а то, что после службы в синагоге, когда евреи столпились на крылечке, – и тут я своему приятелю вполне поверил, – стали волонтеры отчаянно хвастаться своим гостеприимством. Познакомьтесь, это семья евреев из Советской Грузии; мы их только что обедом угощали… Рассказ сопровождался подмигиваниями и перешептываниями: можете, дескать, представить себе, какой это был обед и как наши гости, дай (* Искаженное англ. tips – чаевые.) (** Искаженное англ. turkey – индейка.) им Бог здоровья, уписывали американские вкусности. Именно тогда у грузина в кепке открылись глаза, и он понял, что Америка – ванючая, и народ в ней живет – ванючий!

– Приходим домой, я говорю жене: сделай стол!

– Какой стол?

– Абикновэны! Ты видел когда-нибудь грузинский стол?

Я поддакнул, и грузин продолжал:

– Делает жена стол, я звоню этим валантерам: приезжайте. Пачиму праздник? Просто покушаем вместе. Вчера мы у вас кушали, сегодня ви у нас покушаете. Только, пожалуйста, позвоните своим друзьям и пригласите их тоже.

– Каких друзей пригласить?

– Каких хотите! Пригласите десять человек, двадцать человек, а еще лучше будет, если пятьдесят человек!

– Нет у нас столько друзей, – удивляются волонтеры.

– А вы позовите соседей. Позовите своих детей. Дети у вас ест, соседи ест – всех зовите!

Ни детей, ни соседей волонтеры не привезли, но сами приехали. Зашли – ахают: «У вас, наверно, свадьба. Почему же вы не сказали, мы бы привезли подарки…». А жена-грузинка, провозившаяся в кухне, не приседая, добрых часов двадцать, хохочет:

– Какая свадьба? Ми каждый день так кушаем…

– А что НЭ скушаем, – сверкнул глазами глава кавказской семьи, – в помойное ведро вибрасываем!

К нам присоединился еще один кавказец:

– Им трудно понять, как ми жили…

Эти «им» относилось вовсе не к волонтерам и вообще не к американцам. Незнакомый грузин имел в виду меня. В отличие от остальных эмигрантов, кавказцы не считали себя «русскими». «Мы не из Советского Союза. Мы из ФРГ, – шутили грузины, – из Федеральной Республики Грузии».

– Маленький пример, – сказал вступивший в наш разговор грузин, поясняя свою мысль: – Допустим, я захожу в парикмахерскую. Побрили, сделали компресс, массаж, я встаю, ничего не плачу, говорю спасибо. Мне отвечают: пожалуйста, уважаемый. Прихожу в другой раз, сделали маникюр – «Спасибо».

– Пожалуйста! Заходите к нам…

– А ты, значит, опять не платишь?

– Ни капейки! Прихажу в третий раз. Постригли, уложили волос, я небрежно кидаю сто рублей, парикмахер говорит:

– Большое спасибо. Заходите к нам, уважаемый.

Тут, наверное, мне бы самое время, воспользовавшись дружеской беседой, расспросить таксистов, сколько они заработали накануне и поподробнее выяснить, как вообще делает деньги водитель желтого кэба, но вместо этого я зачем-то сказал:

– Не знаю, какую ты получал зарплату, а я из своей не мог платить по сто рублей парикмахерам. На сто рублей моя семья должна была жить дней десять.

Лица грузин расцвели, так приятно им было слышать мои слова:

– Чтоб моя мама была так здорова, – побожился любимец парикмахеров. – Никогда в жизни не получал я никакой зарплаты!

– Как же ты жил?

– Я хорошо жил. Красиво.

– Я имею в виду, кем ты работал?

– Скульптором я был, – с горечью ответил грузин. – Понимаешь: скульптором…

Но я не понимал:

– Почему же ты водишь такси?

– А что еще скульптор может делать в этой паскудной Америке?!

Над сонной стоянкой пронеслось движение: стеклянные двери аэровокзала отворились, взревели пять-шесть одновременно включенных моторов, кэбби спешили к своим машинам. Промелькнул таксист с железными зубами; он бежал, прижимая к груди, словно раненую, левую руку…

Хорошо в аэропорту на рассвете! Тишина, ветерок… Нас пятеро или шестеро заспанных русских водителей. Всей компанией, заперев машины (кое-кто из ребят еще сунет электронный счетчик под мышку, чтоб, часом, не свистнули), – мы отправляемся в буфет пить кофе. По дороге опять начинаются таксистские байки. Хотите послушать еще одну? Ну, хотя бы о том, как Доктор получил свой первый доллар на чай…

Он тогда только-только провалил медицинский экзамен, и его благоверная велела ему либо идти работать, либо убираться из дома ко всем чертям. Старый знакомый, с которым они вместе работали в Одессе в таксомоторном парке, научил Доктора, как купить за стодолларов «лайцен»,* и вчерашний врач стал кэбби. (* Искаженное англ. «licence» – лицензия.)

Нужно ли упоминать, что разговорная речь таксистов отличается от учебных текстов, по которым иммигрант изучает язык. Куда ни приедет Доктор: в аэропорт, к гостинице, в ремонтиую мастерскую – всюду слышит: «фак-ю! фак-ю!». Спросил своего кореша: что это значит? Тот объяснил: – Жаргончик… Вместо thank you* таксисты в Нью-Йорке обычно говорят fuck you**.

– А почему они так говорят?

– Почему да почему. Они так говорят в шутку…

Что-что, а пошутить Доктор всегда любил. Но, чтобы шутка была уместна, нужен повод. Однажды какая-то старуха из Боропарка***, расщедрившись по случаю пятницы, оставила а идише драйвер**** доллар на чай!

– Фак-ю! – осклабился Доктор.

– Как вам не стыдно, я старая женщина…

– По-моему, вы совсем не такая старая, – галантно отвечал Доктор.

– Закрой свой грязный рот! – зарычала старуха. – Где твоя благодарность. Такое говорят – человеку, который дал тебе целый доллар?!

– Ша! – сказал Доктор. – Если вам мало, я могу сказать – больше: Ай фак-ю вэри мач!

…Хорошо среди своих. Я знаю уже почти всех русских, встречающих в Кеннеди ранние самолеты. Вот Алик-с-пятнышком – официант из ленинградского «Интуриста». Смазливенький, с розовой родинкой на щечке, он подмигивал посетителям и потихоньку предлагал им расплатиться валютой. Принимал валюту по официальному советскому курсу: семьдесят копеек за доллар, – и спускал эти доллары на «черном рынке» раз в семь дороже. Алик-с-пятнышком был самостоятельным человеком.

– Как же тебя не взяли за одно место? – поинтересовался я.

– О чем ты говоришь? Я восемь лет проработал, ты спроси: хоть тучка над моей головой пронеслась?!

– Значит, ты был п о л е з н ы м человеком.

– Не говори глупостей!

– По-другому не бывает.

– Ты не все знаешь! – фыркал Алик. – Я никого не закладывал. Но если меня просили… (* Спасибо (англ. ).) (** Грубое ругательство.) (*** Район, где живут ортодоксальные евреи.) (**** На идиш – еврейский водитель.)

– О чем же тебя просили?

– Боже мой! Ну, могли сказать, чтоб я задержал людей за столом, пока в номере посмотрят ихние вещи. Так я подавал горячее на полчаса позже. Биг-дил»*.

– И это все?

– Ну, Боже мой! Ну, могли сказать, чтоб я поставил на стол тарелочку с микрофоном… Биг-дил!

Дальше в своих откровениях Алик не шел. Да и к чему мне было добиваться его признаний? Здесь в приличный ресторан официантом Алика не брали, а подручным он даже начинать не хотел. Не позволяла профессиональная гордость.

– Я обслуживал дипломатические приемы – по четырнадцать блюд на обнос! Пусть я сгнию в этой желтой клетке, но убирать со стола грязную посуду не буду!

Раньше всех приезжали на стоянку Помидор или Валет, партнеры. Они купили такси пополам и работали на нем через день.

Помидор был краснощекий, кругленький, а кличка второго происходила от названия корпорации, от надписи на дверце кэба: «Valet Taxi Corporation».

Золотые руки, слесари экстра-класса, они по приезде, однако, бедствовали, гладили за гроши одежду в химчистке. Вдруг работа нашла их! Мелкий бруклинский подрядчик выхватил горящий заказ: срочно смонтировать сантехнику в надстройке на Паркавеню.

– Сумеете?!

– Что за вопрос!

Стелился под ноги, еду ребятам заказывал в китайском ресторане – только работайте! Работали день и ночь. Не успели закончить – выгнал…

Слесари умели читать чертежи, но не умели читать поанглийски. К унитазам они подключили горячую воду…

К тому времени, когда мы встретились, у Валета и Помидора мнение об Америке сформировалось окончательное:

– Язык педерастов и страна педерастов!

Завсегдатаем утренней стоянки был и Длинный Марик, неизменно возлежавший на капоте своего форда. В ясную погоду одессит, принимая солнечные ванны, сбрасывал рубашку, и тогда с его ностальгической груди в американское небо глядел грустный Ленин…

Длинный Марик, однако, не презирал Америку. Он был разочарован. Он всю жизнь рубил на Привозе мясо… (* Большое дело!)

– Неужели невозможно устроиться рубщиком на Брайтоне? спросил я.

– Поц! – отвечал Марин. – Причем здесь твое «невозможно»? Рубщик, по-твоему, это что – призвание? Как народный артист? В Одессе я делал дела…

– А здесь?

– А здесь я могу делать только на горшок…

Единственный человек, от которого я услышал нечто вразумительное на ту же тему, был Ежик.

– Ты когда-нибудь обращал внимание на то, как тут строят дома?

– А как?

– Видел ты особняки в Форест-Хиллс, в Дугластаун? Симпатичный фасад, на втором этаже – балкончик. Но выходит на балкон не дверь, а окно…

– Ну и что?

– Балконом нельзя пользоваться.

– Какой из этого вывод?

– Выслушай! Строят жилой дом рядом с Линкольн-центром. На двести квартир. Каждая чуть ли не полмиллиона, а балконов нет!

– Ты чокнулся: балконы, балконы… Навязчивая идея?

– Как ты не понимаешь: это же архитектура «фак-ю», философия «фак-ю»!

– У тебя есть право судить о подобных вешах?

– «Право»! Я архитектор! Мы с женой специально ходили смотреть эти квартиры. Звукоизоляции нет, планировка жуткая: не комнаты, а какие-то кишки, каморки. Лишь бы считалось – «три спальни»! При входной двери – мраморный порожек: лишь бы считалось «люкс» – и гоните бабки!

– Тихий бред, – отрубил я. – Сто домов построили хорошо, а десять плохо. Что из этого следует? Если хочешь говорить всерьез, скажи: почему ты, архитектор, водишь такси?

– А что еще мне остается делать? Кому здесь нужны архитекторы?

– Если не передергивать, это будет звучать иначе. Сегодня любому архитектору трудно найти работу. Кто же виноват, что ты приехал, не выучив языка, что тебе теперь – вдвое трудней?

– Пошел ты, знаешь куда! – взорвался Ежик.

Он, безусловно, чего-то не договаривал. Многие инженеры из эмигрантов работали в Нью-Йорке, не зная языка. Им меньше платили, они занимали должности техников, но не садились за баранку такси. Почему он не устроился для начала простым чертежником? Откуда это – ненависть, отчаяние?

Ответить на эти вопросы мог только сам Ежик, который, нахамив мне, перестал со мной здороваться. Я же на него не сердился, но и не терзался его судьбой…

Приятно, когда ты всех знаешь, а еще приятней, когда все знают тебя! Ко мне больше не обращаются «Эй, чекер!». Меня называют Бублик. Если мне лень тащиться в буфет, те, что идут, спрашивают:

– Бублик, тебе принести кофе? С молоком?

Даже Макинтош меня отличает: всем – общий кивок, а со мною – за ручку. Доктор мой лучший друг:

– Я свою суку зарублю топором!

– Что такое?

– Вчера я чинил машину, не сделал бабки. Прихожу домой – она не дает мне кушать…

– Вы серьезно?

– Нет, я смеюсь… Сняла с плиты кастрюлю с горячим борщом: «Если откроешь холодильник, этот борщ будет у тебя на голове!».

– А дочь – не вмешалась?

– У меня нет дочери!

Молчу уж, чтоб не бередить его раны, но у него потребность – высказаться:

– Голодный сажусь к телевизору: надо же успокоиться, от нервов меня аж трусит. А эта дрянь стала перед телевизором и закрывает экран!

– Зачем?

– «Ты его не покупал, ты не будешь его смотреть!».

– Сколько ей лет?

– Шестнадцать.

Взрослый, сформировавшийся человек… За стеклами очков – слезы.

– Доктор, милый, плюньте! Будь они трижды неладны, уйдите от них. Вы же молодой, здоровый мужик. Сколько здесь одиноких эмигранток, симпатичных, добрых, которые счастливы будут…

Рассердился:

– Не порите херню! Что я – плэйбой? Жених? Это моя семья. Это мой крест, мой позор, но я не могу без них жить…

В расписании произошло изменение, о котором никто не знал. Стеклянные двери аэровокзала растворились внезапно, но еще большей неожиданностью было то, что из них – к нашим желтым машинам повалила черная толпа…

Вместо международного рейса первым прибыл внутренний. А внутренними рейсами по ночам, по сниженным ценам, летают, в основном, черные пассажиры: у них меньше денег.

Кэбы один за другим выезжали со стоянки и мчались мимо черной толпы. Уехали пустыми Доктор, Ежик, Макинтош. Удрали двое моих знакомых – чех и поляк. Удрал толстый смешной мальчишка, Иоська, который стеснялся мочиться на асфальт и возил с собой баночку с крышечкой… Приехав в аэропорт порожняком, проторчав здесь часа полтора в ожидании самолета, таксисты не желали впускать негров в свои машины. Неужели они так их боятся.

Я остался и получил работу. Правда, не на двадцать долларов, а, примерно, на десять – в Джамайку. Отвезти нужно было солдатаотпускника и его стереозвуковую установку в картонной коробке.

Установка была громоздкой, коробка не лезла в салон; мы с солдатом изрядно намучались, прежде чем сообразили пристроить ее торчком в открытом багажнике… Зато солдат оказался душа нараспашку парнем! «Стерео» он купил случайно, вчера, в Чикаго, прямо на улице, где живет его девушка. Шикар-. ная вещь, даже не распечатанная – и всего сто долларов.

«Краденая» – подумал я, но не попрекнул солдата. К любимой девушке он прилетел из Европы, сюрпризом решил нагрянуть, а тут под руку подвернулся такой подарок… Сторговался с продавцами, что за ту же цену они еще и помогут поднять установку на четвертый этаж. Подняли, позвонили:

– Кто там? – слышит солдат родной голосок.

– Доставка! Из магазина «Сирс»…

– Что такое? Почему? Кто заказывал? Ах. – звякнула, натягиваясь, цепочка, забилось сердце солдата. Сейчас обовьет его – обалдевшая от радости, горячая спросонья… Да не обвила. Из-за двери выглянул задрапированный в простыню мужской торс; такие дела…

Из Чикаго солдат полетел в Нью-Йорк, где его ждут всегда – родители, сестренки. Им сейчас мы и везем злосчастную стереоустановку…

Рассказывал солдат и об армии: уважительно, серьезно. В армии он стал другим человеком: отучился бессмысленно убивать время. За год из него сделали классного автомеханика. Да и вообще он обучен теперь уйме полезнейших вещей, буквально на все случаи жизни!

– Ну, например…

Задумался солдат: какой бы привести пример, и привел такой, что для меня интересней и быть не могло: как должен вести себя американский десантник, если попадет в плен к русским.

Прежде всего, надо пытаться бежать. Даже если шансов на успех нет.

– Зачем же тогда бежать?

– Они будут меня ловить, а это отвлекает силы противника.

– Ну, а если тебе удалось бежать, что же ты, черный, будешь делать на советской территории? Где спрячешься?

– Спрятаться нужно у священника или у проститутки.

– Но ведь могут и поймать; начнут допрашивать…

– На допросах нужно прикидываться дурачком. Если спросят, сколько в полку людей, надо сказать: очень много, я не считал. Я вообще, мол, плохо учился. Если спросят, сколько танков, надо сказать: тьма-тьмущая, тысяч пять.

– Поверят ли? – усомнился я.

Солдат подмигнул: какое ему дело – поверят, не поверят. Главное, задурить им головы…

На крылечке отчего дома солдата встречала вся семья. Ойкнула и повисла на шее молодая мама. Крепко обнялись отец с сыном, визжали сестренки, одаренные серебряными долларами. Мы с папой, уже собравшимся на службу, – при галстуке, в жилетке, – втащили стереоустановку на крыльцо.

Оторвавшись от сестренок, солдат вынул бумажник:

– Сколько с меня?

– На счетчике 7.75, – дипломатично ответил я.

Солдат отсчитал восемь долларов, я дал ему квотер сдччи. Монетка нырнула в карман мундира. Повисла драматическая пауза.

– Почему ты так заплатил? – спросил я. – Разве я обязан таскать твое «стерео»?

– Но мы ведь не просили вас это делать, – вежливо возразила светящаяся радостью мама.

Я уже слышал, да и по своему скромному опыту знал, что черные клиенты, как правило, не платят чаевых, но я не предполагал, что это может быть до такой степени обидно…

Мое новое положение среди русских таксистов, которым я очень гордился, досталось мне нечаянно. Въехав однажды на стоянку, я занял очередь за щуплым, с железными зубами Узбеком, которого уже пару раз в моем присутствии осматривал Доктор. Узбек курил, щурясь от дыма, не выпуская сигареты изо рта, а правой рукой тем временем баюкал, нянчил – левую: «Болит. »

– Дать тебе таблетку?

– А что она поможет?!

– Снимет боль.

Запил таблетку моей кока-колой и, ни слова не сказав, отошел. А минут через десять вернулся: «Отпустило!». С видимым удовольствием вращал кулак, сжимал и разжимал пальцы,

– Что у тебя с рукой?

– А я знаю.

– Какое у тебя давление?

– 210.

– Тебе нельзя работать…

– А платить за меня будешь – ты?

Узбек – еврей из Самарканда – купил медальон год назад. Своих денег было мало, нахватал у ростовщиков. Откуда ему было знать заранее, что он заболеет? И о чем теперь говорить? Лучше посмотри на мою фамилию*…

Как и многие из таксистов, Узбек возил с собой фотографию в рамочке на передней панели: супруга, детишки. Мне казалось это странным, я не понимал еще, что кэбби почти не видятся со своими семьями…

– А продать медальон трудно? – спросил я.

Совсем нетрудно. Но так не делают: сегодня купил, завтра продал. Бедняк всегда теряет при купле-продаже. Ему, Узбеку, если он теперь загонит свой медальон, – не хватит даже расплатиться с долгами.

– Сколько же часов в день ты работаешь?

– Как придется: когда пятнадцать, когда восемнадцать.

– Сколько дней в неделю?

– Семь… Будь она проклята, эта Америка!

В разговор, не замечая меня, вмешался Ежик.

– Тебе сто раз говорили: ростовщикам, конечно, не платить нельзя, но банку месяц-два не платить можно.

– Они же отнимут машину!

– Слова не скажут. Им нужно написать письмо. Что ты заболел и в этом месяце вынужден пропустить платеж. Укажи, какое у тебя сейчас давление. Если ты хоть несколько дней посидишь дома, попьешь лекарство – полегчает.

– Ты хорошо говоришь, но кто это может – писать такие письма?

– Хочешь, я напишу, – предложил я.

– По-английски?!

– Я напишу с ошибками, но смысл будет понятен.

Пока я писал, вокруг собрались таксисты. Скульптор заглянул через плечо и тоном знатока похвалил; «Мне нравится твой слог». (* Искаженное англ. family – семья.)

– «Ви» надо говорить. «Ви»! – строго указал ему Габардиновый Макинтош, а Доктор посетовал вслух:

– Культурный человек должен возиться из-за этой скотины! Пусть я не доживу до завтрашнего утра, если он отправит письмо…

– А почему нет? – Узбек неуверенно пожал плечами. – Что мне, жалко наклеить марку?

Не знаю, отправил ли Узбек письмо, но он продолжал работать по семь дней в неделю, и нянчил больную руку, и просил у меня таблетки. Мой же общественный статус подпрыгнул на триста пунктов! Чувствовавший себя одиноким среди таксистов Макинтош решил, что общаться с человеком, который умеет написать по-английски письмо, для него не зазорно, и почти силой вытаскивал меня из кружка.

– О чем ви можете разговаривать с этими торгашами?

– Почему «торгашами»? – неуверенно протестовал я. Гиви, например, скульптор…

– Какой он скульптор! Надписи на кладбище на памятниках делал…

– А этот, архитектор?

– Ви очень наивный, – покровительственно произнес Макинтош: – Он ч и с л и л с я архитектором при ипподроме. Ему говорили: поставьте здесь еще одну кассу; к этой трибуне сделать навес…

– Он был рабочим?

– Он выписывал рабочим наряды. Лично я такого, извиняюсь за выражение, горе-архитектора не взял бы даже на сто рублей.

– А кем вы работали? – спросил я и – понял, как болезненно ждал Макинтош этого вопроса.

Эффектным, отработанным жестом откинул он габардиновую полу и вынул из прорезного кармашка старого пиджака темнокрасную книжечку – удостоверение своего былого могущества. Секунду-другую у меня перед глазами маячила тисненная золотом надпись: СОВЕТ МИНИСТРОВ АБХАЗСКОЙ АССР… На таксистской стоянке, куда мы оба, не доспав, спешили на рассвете, эта претензия, эта красная книжечка могла вызвать только насмешку. И все-таки я протянул руку, чтобы взять документ. Мне хотелось своими глазами прочесть, что записано в удостоверении: был ли в действительности Габардиновый Макинтош тем, за кого с такой настойчивостью себя выдавал, – номенклатурным вельможей?

Печать, залихватские подписи… Ага, вот: «Заместитель начальника республиканского стройуправления».

– Я бил первым заместителем. – уточнил Макинтош, но это было неправдой. Если бы он и в самом деле был первым, то уж проследил бы, чтоб именно так и вписали. Должность была никак не генеральской, и ей не соответствовали все эти замашки: полуприкрытые веки, чуть заметные кивки; его вопросы: «Как здоровье? Как семья? Как работа?», которые он повадился задавать мне, не оставляя пауз для ответов.

Теперь я понял, почему буквально с первой же минуты распознал в нем начальника. Копируя кого-то, перед кем прежде заискивал, этот провинциальный заместитель вжился в утрированный образ, в карикатуру. Впрочем, нетрудно было догадаться, что служебное положение позволяло ему воровать дефицитный цемент, спекулировать ванными и умывальниками.

– Денег было море? – подмигнул я.

Он не испытывал ни малейшей неловкости, хотя вместо крупного руководителя в нем признали – крупного афериста.

– Паверишь! – сказал он вдохновенно: – Никогда я не знал, сколько у меня денег…

Он закапывал свои миллионы в подвале, спускал пачки сторублевых купюр на веревке в запаянной консервной банке в жижу дворовой уборной и жил в постоянном страхе: если поймают – расстрел… Потому и уехал.

Из какого источника питалось его презрение к Скульптору, к Ежику, ко всем остальным таксистам.

Всю жизнь я прожил в России, а России – не знал… Разве не из таких вот «работяг», «шоферюг», продавцов, официантов, не из Доктора, у которого они все лечились (и который был убежден, что грибы становятся ядовитыми, если по ним проползет ядовитая змея), да еще Начальника, авторитет которого они признавали, разве не из этих самых человеческих единиц складывалось то, что мы все называем – СОВЕТСКИМ НАРОДОМ? Более того: люди, с которыми меня столкнула судьба – в НьюЙорке, на таксистской стоянке, за тридевять земель от страны, где мы родились и выросли – были никак не худшей частью этого народа. Они были тружениками и не были пьяницами. Если утром шел дождь, они не приезжали встречать первый самолет: отвозили жену – на работу, детей – в школу, хотя за это им приходилось расплачиваться лишним часом ночного труда.

Они были евреями, когда шли в синагогу, чтоб после службы поклянчить у раввина «мэбэль». Они были грузинами, когда чванились: «Разве вы можете понять, как мы жили?». Они были советскими, когда поссорившись с пассажиром, грозили американцу: «Подожди, вот придут наши!».

Таксисты были ничуть не хуже и не глупее людей, с которыми я привык общаться. Единственное отличие, которое я заметил, заключалось в том, что кэбби – и белые, и черные, и русские, и американцы – обладали, если можно так выразиться, н е д и с ц и п л и н и р о в а н н ы м м ы ш – л е н и е м.

Любой из моих пассажиров рассказывал о специфике своего куда более сложного, чем наш, бизнеса – несколькими фразами, за пять минут или за десять, сообразуя степень подробности лишь с продолжительностью поездки. Мои же нынешние приятели, таксисты, не умели этого, как я не умел ездить задним ходом. Если я спрашивал, что нужно делать, чтобы зарабатывать побольше, они отвечали:

– Умным не будешь…

Морща от напряжения лоб, – столь заумным показался ему мой вопрос, – кэбби-ветеран из Бенсонхерста сказал:

– В такси нужно иметь «мазл»*.

– Будешь работать – научишься! – резюмировал Алик-с пятнышком.

Доктор подвел ко мне кадрового водилу, с которым когда-то работал в таксомоторном парке в Одессе:

– Скотина, объясни человеку все, как следует, чтоб он не мучался!

– Почему не объяснить? – кивал таксер. – Он не делает бабки потому, что медленно едет. Я видел, как он едет…

Тем острее было задето мое самолюбие, что укол был справедлив. Я спросил:

– С какой скоростью ты сейчас ехал в «Кеннеди»?

– Семьдесят.

– Но ведь ты же часа полтора проторчишь здесь и потом под отелем – не меньше. Какой смысл в том, что ты выиграл десять минут на шоссе?

– Это дело привычки.

– А гнать с такой скоростью – не опасно?

– Работа на транспорте связана с авариями.

Можно хоть что-нибудь почерпнуть из таких объяснений? Скажите, можно?

– Доктор, вы в Союзе тоже водили такси? – поинтересовался я.

– Почему вы так решили? – обиделся Доктор. (* На идиш – счастье.)

– Я уже несколько раз слышал, что вы работали в таксопарке.

– Но я работал врачом. – Он благодушно улыбался: – «Скотобаза» – это же лучшие годы моей жизни!

– А что вы там, собственно, делали?

– Стоял на проходной и каждой скотине говорил: «Дыхни!». К обеду я был уже пьяный без водки…

Стоявшие вокруг нас таксисты заржали.

– Чем же вам эта роль так нравилась?

– «Нравилась»? «Роль»? – насмешливо переспросил Доктор. – Тем, что каждая скотина давала мне двадцать копеек!

Я поморщился, и губы Доктора искривила ирония:

– Посмотрите на него: ему противно! Он такой интеллигентный, что умеет даже писать по-английски! Что ты понимаешь? – клевал меня Доктор. – Я же лечащий врач с многолетним опытом. Я принимал в поликлинике по сорок больных в день и после этого ходил по вызовам: у меня пухли ноги! Я работал, как вол, как ишак, а получал восемьдесят рублей в месяц. Ты забыл, сколько стоила курица на базаре? Десять рублей! Килограмм картошки – рубль, мы же подыхали с голоду.

Он глядел куда-то мимо меня, будто там, за моей спиной, находился самый важный для него слушатель.

– Если я приходил в дом, где на столе стояла тарелка с яблоками, так я уже смотрел не на больного, а на эту тарелку, пока мне не говорили: «Доктор, пожалуйста, скушайте яблочко». Тогда я брал д в а – и пихал в карман. Я мог своему ребенку покупать яблоки?

Доктор опять бросил взгляд куда-то мимо меня.

– Мы жили в одной комнате с родителями на четырнадцати метрах. Моя жена каждую ночь отворачивалась к стенке, она стеснялась! Я постоял месяц на проходной таксопарка – мы ожили! Мы имели, что кушать. Мы через год купили кооперативную квартиру.

На русских таксистов то, что говорил Доктор, не произвело впечатления. Разве только врачи там бедствуют? Обо всех, кто не умеет подворовывать, там говорят: человек не умеет жить. Наш разговор был никому не интересен, и он заглох бы, если бы, оглянувшись, не заметил я, куда поглядывал Доктор: за моей спиной стоял толстый мальчишка Иоська, тот самый, что возил с собой баночку… Тут черт дернул меня за язык:

– Погоди, – перебил я Доктора. – Если тебя, врача, советская власть так унизила и ты был вынужден собирать на проходной по двадцать копеек с рабочих, то почему же, попав в страну, где живут не «скоты», а люди, ты ее проклинаешь?

– Атомную бомбу им на голову! – закричал Доктор и бросил быстрый взгляд на мальчишку. Дался нам обоим этот мальчишка…

– Бомбу? – переспросил я. – За то, что твоим старикам дали пенсии? За то, что твоя семья и твои родители живут в бесплатных, по сути, квартирах? За это?

Неосторожные слова мои упали, как спичка – в сено. Что поднялось!

– Поц! Поц! – в одну душу орал весь кружок, а Доктор схватился за голову и стонал:

– Бож-же! Как-о-ой поц!

– Нам дают то, что нам положено!

– Положено!

Крича чуть ли не громче всех, я пытался делать вид, будто абсолютно спокоен.

– Я тоже так считаю: если в доме гость, его надо накормить, приютить. Но если вместо «спасибо» гость скажет, что это ему «положено», что мой дом «вонючий»…

– Он «идейный»! – глумился Доктор. – Беги! Беги скорей, сообщи куда следует.

– Ах, вот как? – обрадовался я. – Ты, стало быть, советуешь донести на тебя? Прекрасная мысль. Но если я пойду в Эф-БиАй* и скажу, что ты ведешь антиамериканскую пропаганду, объясни, что из этого выйдет? Что они могут тебе сделать? Они могут у тебя отнять талоны на бесплатные продукты? Выселить тебя из дешевой квартиры?

Лицо Доктора осенила догадка:

– Они могут поцеловать меня в «же»!

– Правильно, – сказал я. – В этой стране даже для таких, как ты, существует свобода слова. Даже твои права охраняет Конституция…

Почему непристойная, режущая слух выспренность звучала в моих интонациях? Разве я говорил не то, что думал.

– Минуточку! – Разочарованный рубщик с Привоза приподнялся на своем ложе: – Товарищ Бублик, убедительно прошу вас ответить на такой вопрос: – Почему корова делает блины, а коза – орешки.

Длинный Марик молол какую-то чепуху, но его внимательно слушали… Словно воочию Марик увидел слева от себя, на асфальте – коровий «блин», справа – козьи «орешки» и застыл (* ФБР.) перед необъяснимостью загадки. Таксисты нервно хихикали, их щекотал восторг…

Я вынужден был что-то сказать и, саркастически ухмыльнувшись, буркнул: «Отцепись, не знаю», но именно такого ответа Длинный Марик и добивался. Он широко развел руки, подчеркивая всю мою несостоятельность.

– Так если ты даже в говне не разбираешься, как же ты берешься рассуждать об Американской Конституции.

Толстый мальчишка смеялся вместе со всеми, бессильная злоба душила меня. Но я знал: споря против всех, выиграть невозможно и снова набросился на Доктора.

– Сколько раз ты завалил экзамен?

– Допустим, четыре…

– Почему же ты не можешь его сдать?

– А кто вообще может сдать их экзамен? Это же мафия.

– Какая «мафия»?

– Медицинская. Разве эта сволота подпустит кого-то к своей кормушке?

– Но я знаю минимум трех врачей, которые сдали с первого захода.

– Значит, забашляли…

– Они такие же нищие эмигранты, как и ты.

Пытаясь привлечь внимание таксистов, я достал из кармана деньги:

– Доктор, за каждый правильный ответ я буду платить тебе пять долларов. Как по-английски называются почки, ты, конечно, знаешь…

– «Кидней» – сказал простодушный Доктор. – Давай бабки.

– Нет. Пять долларов ты получишь, если скажешь, как называются надпочечники. Ну! О чем ты думаешь?

– Допустим, что я забыл…

– А как будет предплечье?

Возникла нехорошая пауза.

– Надкостница?

– Куда ты гнешь? – сказал Доктор.

– Я хочу тебе доказать, что ты водишь такси не потому, что тебя не пускает к кормушке «мафия», а потому, что ты ничего не знаешь.

– Дурак! – рассмеялся Доктор. – Я двадцать лет лечил людей.

– «Скотов»…

Он сделал вид, что не слышал:

– Этот английский мне ни на хрен не нужен! Я могу лечить эмигрантов.

– Нет, не можешь, – сказал я. – Тебя на пушечный выстрел нельзя подпускать к больным. Ты не знаешь американских лекарств, ты не умеешь пользоваться справочниками. Мы с тобой говорим не в первый раз: ты не в состоянии объяснить механизм инфаркта. Ты после института не прочел ни одной книжки.

– Да кто ты такой! – двинулся на меня Доктор, он готов был меня избить. – Над тобой же все смеются. Ты даже в таксисты не годишься!

– Правильно, – сказал я, – ты точно такой же врач, как я – таксист.

Мальчишка давно отошел и курил на пару с другим пацаном самокрутку марихуаны; мы оба – и Доктор, и я – в равной степени были ему смешны и противны. Но я продолжал разоряться:

– В этой «вонючей» Америке есть, по крайней мере, одно преимущество: здесь вас всех насильно никто не держит!

Они говорили: «Разве был бы в Кишиневе хоть один камень, который я не поцеловал бы?», «А я бы пополз на карачках!», «А я согласен десять лет отсидеть!». Но их не впускали обратно…

Я плюнул под ноги:

– Вы омерзительные, злобные твари! Подонки! – вскочил в чекер и так рванул с места задним ходом – выезд со стоянки был заблокирован кэбами, – что бедный Скульптор еле вывернулся из-под колес…

Я кружил и кружил по пустому аэропорту, а руки – тряслись; я не мог прийти в себя. Господи, как глупо! Моя очередь, занятая в половине шестого, – потеряна. И ради чего? Несчастных, раздавленных эмиграцией людей я убеждал в том, что на самом деле им хорошо. А может, я хотел в чем-то убедить самого себя?

Среди моих записей, сделанных в ту, первую таксистскую осень, есть замусоленный блокнот с пометкой «Утренний Кеннеди» и списком действовавших в этой главе персонажей: Архитектор алкон, Грузинский стол, Тарелочка с микрофоном, Скульптор, исчезнувший Узбек… Под списком – жирно отчеркнут вывод, поразившее меня «открытие»: ЭМИГРАНТЫ НЕ ЛЮБЯТ АМЕРИКУ, а за этой записью следуют две мелко-мелко исписанных странички, озаглавленных – «Жареная картошка».

Сделанная бисерным почерком заметка начинается так: «Номер 830 по Пятой авеню, угол Шестьдесят Шестой улицы. Повторите, пожалуйста». – «Зачем?» – «Я хочу быть уверен, что шофер знает, куда нужно меня отвезти».

Странный пассажир был прав: недоразумения с перепутанным или недослышанным адресом иногда случались. Я повторил потаксистски: «Шестьдесят шесть и Пять» и, уловив в слове «пожалуйста» мягкое «Л», спросил:

– Вы из Англии?

– Из Восточной Африки.

Ответ произнесен с безупречной корректностью. Джентльмен разговаривает не с таксистом, а с незнакомым джентльменом.

– А чем вы вообще занимаетесь? – задал я вопрос, которым повадился щупать своих пассажиров.

– Как вам сказать… Читаю книги, коллекционирую марки…

– Если не возражаете, я имел в виду: что вы делаете, чтобы зарабатывать на жизнь?

– О, в этом смысле? Ничего… Совершенно ничего…

После войны ему п р и ш л о с ь прожить несколько лет здесь, в Штатах. Но зато с тех пор и он сам, и его дети навсегда освобождены от обязанности заниматься чем-то ради заработка.

И опять я не уловил весь смысл, который он вкладывал в свои слова.

– Вы часто сюда приезжаете? – спросил я. – Вам нравится Америка?

– Нравится? – он удивился чуть больше, чем позволяла ему его сдержанность. – А что, собственно, здесь может нравиться?

Я пошевелил лопатками, словно за шиворот попала холодная капля.

– Впрочем, вы, наверное, правы. Так не бывает, чтоб ничего не нравилось. Гм… Что же мне здесь нравится? Дайте подумать… Ага! Жареная картошка. Пожалуй, так: в Америке мне нравится жареная картошка.

«Мерзавец!» – подумал я, а вслух сказал:

– Эта страна сделала так много добра и вам лично, сэр, и всему миру, что ваш остроумный ответ звучит цинично.

– Что поделать…

С минуту мы ехали молча, но удержаться от продолжения разговора было трудно не только мне:

– Мои личные обстоятельства в послевоенные годы действительно переменились тут, в Америке; но это произошло скорей за счет некоторых недостатков, а никак не достоинств этой страны…

В своем ответе он не употребил ни одного из тех слов, которые, произнеси он их сейчас: «разбогател», «сколотил состояние», деньги» – прозвучали бы вульгарно.

– А страна, в которой вы теперь живете, вам нравится?

– Безусловно! И Швейцария мне нравится. И по-своему Франция.

Он не упомянул Англию.

– А Россия? Вы бывали в России?

– О, да! Дважды в сорок первом году и дважды в сорок втором.

«Неуместная пунктуальность ответа» – с трудом разбираю я свою старую запись в блокноте.

– Вы были дипломатом?

– Я был моряком. Мы сопровождали конвои в Архангельск…

Мой чекер свернул на Пятую авеню и остановился, не доезжая метров двадцать до входа в дом с тем, чтобы нашему разговору не помешал швейцар.

Конвои в Архангельск! Спасти тяжело раненную Россию. потерявшую летом 1941 года большую часть своей европейской территории и вместе с нею – промышленность, могло лишь прямое переливание – из вены в вену. Америка протянула донорскую руку, но процедуру вливания: оружия, стратегического сырья, продовольствия – проводили британские моряки. Немцы понимали, что раненый гигант может подняться на ноги, и потому поставили на пути конвоев из Англии господствовавшую в Северном море эскадру. Английские моряки, сопровождавшие караваны судов в Архангельск в 41-42 годах, были, по сути, смертниками. Пройти четыре раза – туда и четыре – обратно, мимо немецкого линкора «Тирпиц» было все равно, что восемь раз сыграть в «русскую рулетку»…

Мы разговаривали уже не менее четверги часа.

– Вы надеетесь, что в России что-то изменится? – спросил я.

– Нет, – сказал он и добавил: – Хотя верующих, знаете ли, там все – таки больше, чем коммунистов…

– Эту легенду придумали западные журналисты, – сказал я. – Людей, которые действительно веруют, в России немного.

– Но ведь и в коммунизм уж совсем никто там не «верует», – парировал он, и я краешком сознания заподозрил, что притягивает меня к этому человеку нехорошее чувство, и всего-то навсего – зависть! Я завидовал не только его состоянию, его элегантности, его воспитанности; он был и у м – н е е меня… И потому я искал в нем слабинку, выжидал: не споткнется ли он в разговоре, не ляпнет ли какую-нибудь глупость; и тогда с полным удовлетворением я взгляну на часы и «вспомню», что мне ведь надо работать. И он – споткнулся…

В истории любой страны есть столько мерзости и крови, что задеть чью бы то ни было национальную гордость – дело нехитрое. Мне, однако, хочется думать, что я все же не сделал это намереино, а, поскольку мы болтали уже обо всем на свете, случайно упомянул о выдачах.

Я спросил его, где он служил в 1945-46 годах, когда англичане выдавали на расправу Сталину – русских? Не только тех русских, которые взяли в руки гитлеровское оружие, но и сотни тысяч угнанных немцами в каторгу девушек и подростков. Доблестные британцы («в едином строю» с американцами) с оружием в руках, избивая дубинками женщин, загоняли их, освобожденных вчера из фашистской неволи, в советские теплушки, отправляли прямым маршрутом из немецких концлагерей – в советские, в Сибирь, на верную гибель.

Он сказал:

– Да, это было ужасно, НО ВЕДЬ МЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЛИ… Это сделал Антони Иден…

Как мог этот рафинированный человек сказануть такое о событиях, растянувшихся на два года; об акциях, в которых участвовали целые полки: н е з н а л и?!

Депутаты парламента не знали о том, что сотни женщин писали им сотни отчаянных писем. Генералы не знали, что десятки их подчиненных, солдат и офицеров, заключали с этими женщинами фиктивные браки, чтобы спасти их от «возвращения на родину»: от расстрела или голодной смерти на Колыме. Не знали… Но даже эта, откровенная, сорвавшаяся с языка моего собеседника нелепость не вызвала во мне и тени превосходства над ним.

Подлый поступок женщины может назвать ошибкой только тот, кто любит ее. Он любил свою Англию, этот умный сноб; он жалел Россию и презирал – Америку…

За что?

Мы пожали друг другу на прощанье руки. Он улыбнулся, и в его улыбке я прочел (наверное, мне просто этого хотелось) и уважение, и сочувствие, и пожелание удачи. Я был так горд его рукопожатием, как будто это король Швеции вручал мне Нобелевскую премию за мои невероятные заслуги в такси, за то, что я, наконец, научился водить чекер и задним ходом.

Глава пятая. С МЕНЯ – ХВАТИТ.

Всего лишь три с половиной месяца назад сел я за баранку, а знал уже о такси – о-го-го – сколько!

Гоняют по Нью-Йорку полчища разномастных кэбов: синих и красных, зеленых и коричневых – каких только нет! Захотелось тебе зарабатывать ремеслом балагулы, заставила жизнь – намалюй на куске картона фломастером: «ТАКСИ», выставь это художество на ветровое стекло своего драндулета, и езжай себе с Богом. Сколько долларов удастся наскрести – все твои! Ты уже «таксист»!

А почему – в кавычках? Почему – «наскрести»?

Да потому, что человек, которому понадобился кэб, увидев разом несколько: и белый, и голубой, и черный – ни в один из них не сядет. Как правило, и житель Нью-Йорка, и заезжий бизнесмен, и турист из дальних стран будут стоять и дожидаться желтого кэба. Потому что желтый кэб – это, прежде всего, безопасность; и приезжих еще в самолете предупреждают попутчики: только в желтом кэбе – проверенный водитель…

Мои права с фотографией, выставленные на передней панели, есть гарантия того исключительно важного для пассажиров факта, что в свое время с меня были сняты отпечатки пальцев, и власти города Нью-Йорк путем тщательной полицейской проверки удостоверились, что я – не преступник, что мое дотаксистское прошлое не связано ни с убийствами, ни со взломами, ни с изнасилованиями. Правда, мне и по сей день ни разу не довелось ни прочесть, ни услышать, что какой угодно таксист: хоть проверенный, хоть непроверенный, совершил нападение на пассажира (обратное-то каждый день случается), но такое уж укоренилось в умах публики мнение, что от нью-йоркского кэбби всего ожидать можно, и не мне с этим предрассудком бороться.

Сколько в Нью-Йорке самозванных (их еще называют «джипси», т. е. «цыганскими») кэбов – установить невозможно. Газеты пишут, что их 50 тысяч, городские власти предполагают – 70 тысяч; точная же цифра никому не известна. Но таких, как у меня, желтых таксомоторов – 11787. Ни одним больше, ни одним меньше.

Только нам, водителям желтых кэбов, разрешено подбирать пассажиров на улицах*. Наши же конкуренты всех мастей имеют право лишь на того клиента, который вызвал машину по телефону. Мы – «желтые короли» Нью-Йорка, наши привилегии охраняет закон! Потому на капоте желтого кэба непременно должна красоваться особая «бляшка» – один из 11787 медальонов, а понятней будет, если сказать – лицензий на извоз, которые некогда, в 1937 году, мэр Нью-Йорка Фрэнк Ла-Гвардия распродал по блатной цене: водителям-одиночкам по сто долларов, а гаражам – по десятке за штучку. Да, да: официально гаражи платили по десять монет за медальон… И хотя подозрительная эта распродажа происходила совсем в иную эпоху, сорок лет назад, – ни мне, ни моим пассажирам недоступно осознать, что сегодня этот кусок жести размером с крышку консервной банки стоит столько же, сколько стоит уютный, утопающий в зелени садика особняк на Брайтоне**.

Особенно трудно мне понять, что в целое состояние оценивается укрепленная на капоте моего чекера бляшка сама по себе – без машины! Что под эту жестянку банк доверит многотысячную ссуду. Что эту чепуховскую цацку можно сдавать в аренду, ничего не делать и получать деньги… Впрочем, это я сейчас ради красного словца куражусь: «жестянка», «бляшка», а вообще-то о медальоне никакой таксист так не скажет. В устах любого кэбби это слово всегда звучит веско, как «залог», «недвижимость», «заем» – по какому поводу и с какой интонацией ни было бы оно произнесено. С завистью: «Видишь того грека? У него уже три медальона!». С болью: «Я мог купить медальон за десять тысяч. В свое время…» Безвозвратны сказочные те времена, собаке под хвост пошла вся твоя таксистская жизнь. Теперь медальон и за тридцать тысяч не купишь…

Обо всем этом думал я промозглым утром в последнюю пятницу сентября, возвращаясь в Манхеттен из дальнего района Вайтстоун. Тяжелый туман лежал на шоссе. Было скользко, я ехал медленно. Дрогнул под колесами обогнавшей мой чекер машины полурастерзанный труп собаки…

О том, что сегодня пятница, напоминали мне и гладкость тщательно выбритых щек, и мой парадный пиджак, аккуратно (* В 1986 году это правило изменилось; теперь таксомоторам без медальонов разрешено подбирать пассажиров на улицах за исключением основной части Манхеттена, расположенной южнее 96 улицы.) (** Имеются в виду цены середины семидесятых годов.) уложенный на сиденье, и брошенный в конверте поверх пиджака текст радиопрограммы: по пятницам, в 10.00 у меня запись. С тех пор как я стал «подрабатывать» в такси, мне не приходится трястись в сабвее через весь город, добираясь на радиостанцию. За час до записи я бросаю свой кэб на стоянке у Центрального вокзала, надеваю пиджак – и бегом через дорогу, к зданию 30 Ист 42, а там – на третий этаж…

Елки-моталки! Отвлекшись досужими думами, я прозевал ведущую в Манхеттен магистраль, и теперь мне придется добираться до центра по Северному бульвару. «Мало того, что порожняком, – чертыхался я, – так еще и через сто светофоров. »

Впрочем, таксист никогда не знает, где найдет, а где потеряет. Едва я вырулил с шоссе на Северный бульвар, как увидел у бровки тротуара фигуру, неуклюже взмахнувшую костылем: меня просили остановиться.

Скрипнули рессоры под тяжестью туши, опустившейся на заднее сиденье. «В Манхеттен, через мост Квинсборо!» – сказал человек-гора.

Как ни обрадовался я неожиданному пассажиру, ехавшему туда, куда м н е было нужно, но все-таки обратил внимание, что клиент-инвалид почему-то не уточнил адреса. «Манхеттен большой», – отметил я про себя, но под тиканье счетчика мысли мои унеслись куда-то далеко-далеко, черт знает куда – к подножию какого-то фантастического сооружения, которое уже не раз в течение нынешней осени приоткрывалось мне в обрывках вскользь услышанных разговоров между таксистами, и я, словно сквозь марево или дым, видел то вершину этого сооружения, то край его, а сейчас вдруг оно открылось мне целиком! Это была пирамида. Да, да, самая настоящая, наподобие египетских. Пожалуй, не самая грандиозная, но зато, несомненно, последняя из всех воздвигнутых на Земле пирамид: результат муравьино-кропотливых усилий нескольких поколений нью-йоркских кэбби…

Идея этой пирамиды, сооруженной профессиональными неудачниками, которые не только не стали братьями по несложившейся доле, но, наоборот, разделились на множество замкнутых каст, – заключалась в том, чтобы еще раз напомнить миру исконную истину: «НЕТ И НЕ МОЖЕТ БЫТЬ РАВЕНСТВА МЕЖДУ ЛЮДЬМИ!».

На вершине пирамиды, исключавшей все примитивные рассуждения о равенстве таксистов: дескать, если ты извозчик и я извозчик, то какая же между нами разница? – обитали хозяева медальонов, образуя нечто вроде дворянского сословия. К водителям-пролетариям они, разумеется, относились свысока, но что примечательно: внутри своей касты таксисты -«дворяне» тоже не были на равных! И не потому, что все сплошь хозяева медальонов были ужас до чего спесивыми людьми. Напротив: людьми они были самыми обыкновенными, а вот медальонами владели – разными. Одни – индивидуальными, а другие – «мини»*. Как титулы, знаете, бывают графские и баронские. Какая между ними разница, я уж, наверное, до конца своих дней не разберусь: тот хозяин желтого кэба и этот хозяин желтого кэба; но если медальоны «мини» поднялись в последнее время в цене до тридцати пяти тысяч, то индивидуальные взвились до сорока пяти. И потому владельцы первой «гильдии» относились свысока к владельцам второй.

Ступенью ниже хозяев отведено было место тем таксистам, которые говорят: «Кэб – мой, я только медальон арендую». Купив желтую машину (и подписав контракт на аренду медальона), кэбби получает право нанять второго водителя – от себя. Никто не в состоянии крутить баранку по двадцать четыре часа в сутки. Зачем же допускать, чтоб «тачка» простаивала? Почему не уступить на ночь место за рулем горемыке, который еще беднее тебя? Чужой труд – верная прибыль…

Но далеко не каждый таксист имеет возможность продавать свои силы – хозяину. Для этого нужно иметь деньги (и для кэбби – немалые) – пятьсот долларов – если садишься вторым водителем, сменщиком. Мало ли какой номер может «отколоть» кэбби-люмпен: ударит машину и скажет, что так и было – залог необходим. Без залога не получишь в аренду ни медальона, ни кэба.

Для тех, кто сумел собрать исходные эти пятьсот монет, отведена в пирамиде еще одна соответственная ступень, а самое ее основание – пыль под ногами – это гаражные кэбби, такие, как я, «бурлаки». Однако и наше положение, низов, ошибочно было бы рассматривать как безвыходное… Потому-то кэбби всех рангов так старательно возводили свою пирамиду, что даже самый распоследний, нищий шоферюга в полном единодушии с хозяином пяти медальонов имел замечательное (* Имеются в виду таксистские корпорации «мини-парк», состоящие, как правило, из д в у х кэбов.) право – презирать: красных, зеленых, коричневых и всех прочих подонков «джипси».

За что? Почему – «подонков»?

Да разве мы могли смотреть на них как-то иначе, если они постоянно, попирая Закон, хватали пассажиров чуть ли не на каждом углу, воровали работу у нас – «желтых королей»! – полноправных хозяев нью-йоркских улиц…

«Колонна на мосту, стоп!» – властным жестом приказала «регулировщица», приложилась к горлышку и осветилась белозубой улыбкой.

– Когда доедем до Третьей авеню, поверните направо, – сказал инвалид.

Почему он не хотел открыть водителю, куда направляется?

– Теперь все время прямо!

Мы миновали Семьдесят вторую улицу:

– Прямо!

Восемьдесят шестую…

– Прямо!

Я понял, что этот белый человек едет в Гарлем.

«Тоже мне – тайна, событие!» – подумал я, поскольку бывал в Гарлеме не раз.

С Третьей авеню мы свернули лишь на Сто двадцать какой-то там улице и вторглись на территорию жилого комплекса, состоявшего из высоких неприветливых домов, точно таких же, как тот, в котором жил я. Только в этом дворе играли черные дети и не было здесь ни цветов, ни травы, ни деревьев. Этот двор был сплошь залит асфальтом.

Гонявшие по двору шкодники развинтили гидрант, и, хотя было совсем не жарко, обливали друг дружку водой; визг, хохот… Внезапно я – ослеп! Ледяная струя ударила прямо в лицо, я инстинктивно нажал на тормоз, и в тот же миг черные бесы облепили мой кэб, как муравьи – осу. Они карабкались на капот, на багажник. Они распахнули все четыре дверцы и битком набились на переднее и заднее сиденья, будто в машине не было ни меня, ни пассажира. Черные руки рылись в ящичке для перчаток и в карманах «парадного» моего пиджака; потом, словно по команде – все разом! – протянулись ко мне.

Бесы корчили рожи и что-то сердито кричали. Они стали агрессивны. Они требовали:

– Доллар!

– Дай доллар!

– Доллар!

Помню еще, как поразило меня поведение моего пассажира. С трудом вывалившись из кэба, человек-гора (и – не жира, а мышц!) не оттолкнул ни одного из мальчишек, путавшихся у него под ногами, под костылями: он их б о я л с я…

– Дай доллар!

– Доллар!

Я дал двум-трем немного мелочи и тронул, было, кэб, но меня – не выпустили. Самые малые из пацанов бесстрашно встали на пути машины, упираясь ладонями в радиатор, а те, что находились внутри, тащили все подряд, что было на переднем сиденье. Один схватил пачку размокших сигарет, другой – квитанционную книжку (зачем им – квитанции?), третий сорвал с моей переносицы темные очки, но не пустился наутек, а стоял рядом с чекером, дразня меня украденной вещью.

В лицо опять ударила струя воды. Я закрыл окно – по крыше бабахнул камень… Стало страшно, инвалид исчез…

Я потянулся к другому окну, откуда меня не могли облить водой, и швырнул на асфальт горсть монет. Вся орава с гиканьем бросилась их подбирать: путь был свободен!

Пацаны выскакивали из машины на ходу, задние дверцы болтались – распахнутые, а я ехал и ехал куда-то, пока не раздался выстрел, от которого меня швырнуло в сторону и на который мой вырвавшийся из западни танк немедленно ответил грозной очередью: тра-та-та. Педаль газа превратилась в гашетку пулемета; подбитый чекер трясло, но он мчался и продолжал стрелять: тах-тах-тах.

Стрельба оборвалась лишь тогда, когда мой кэб оказался за пределами Гарлема. Как только я нажал на тормоз – пулемет умолк… Я вышел из машины и увидел, что правый передний скат – лопнул; металлический обод колеса упирался в асфальт…

Свежая рубаха, брюки, носки, туфли – все промокло. Счетчик показывал II долларов: я забыл его выключить. Инвалид смылся под шумок не уплатив. А может, он побоялся доставать из кармана деньги? Или сунул их в «кормушку»? Я пошарил – денег не было. Возможно, пацаны их украли…

О деньгах, наверное, нужно сразу же сообщить диспетчеру; иначе, сдавая выручку после смены, мне придется покрыть недостачу из своего, и так более чем скромного заработка.

«НЕ УПУСКАЙТЕ ВОЗМОЖНОСТИ ЗАРАБОТАТЬ 600 ДОЛЛАРОВ В НЕДЕЛЮ!»

Вранье, приманка. За три с лишним месяца каторжного труда я отложил чуть больше тысячи долларов.

Впрочем, звонить диспетчеру нужно было не только из-за украденных денег. Ведь я – гаражный кэбби, которому хозяева не доверяют ни домкрата, ни запасного колеса. Чтобы заменить поврежденный скат, гаражный кэбби доджей вызвать техпомощь; и я поплелся через дорогу к телефону, оставляя на асфальте мокрые следы.

– Где ты находишься? – спросил диспетчер.

– Угол Парк-авеню и… – только теперь я осмотрелся как следует, – и Девяносто второй улицы.

– Жди! Не отходи от машины.

Диспетчер повесил трубку; о деньгах я не успел сказать.

Девяносто вторая улица! Добрых полмили проехал я очумевшим, в машине с болтающимися дверцами… Во рту чувствовался вкус крови. Временный мост сорвался с опор. Хорошо, что я хоть не проглотил его… Вода попала в часы, служившие мне много лет верой-правдой, и они остановились, зафиксировав — время происшествия – 7:43.

«ТАКСИСТ САМ СЕБЕ ХОЗЯИН».

Опять же вранье. Каждый пассажир мне хозяин. Куда скажет, туда я и поеду: хоть в Гарлем, хоть к черту на рога. Велел мне сейчас диспетчер ждать, не отлучаясь от машины, и я – мокрый, продрогший, – буду торчать тут и ждать.

Я снял туфли и поставил их сушиться на горячем капоте, развесил на дверце пиджак. Как я покажусь в таком виде на радиостанции? Явлюсь, словно матрос на корабль после бурной ночи. И кому и что объяснишь? Я не рассказывал сотрудникам, что вожу желтый кэб… И сколько еще предстоит мне мучаться в этом проклятом такси. Полгода? Год. Я сидел на бровке тротуара, как это принято у таксистов: улица – наша гостиная, наш дом; никто из прохожих не обращал на меня внимания…

Сверкающий, как новенький цент, желтый «форд», кативший по Парк-авеню, сбросил скорость и вильнул в мою сторону. Таксист лет тридцати пяти, похожий на штангиста, так и дышавший отменным настроением, подошел ко мне:

– Эй, чего ты тут расселся?

Я молча указал на сплющенный скат.

– Ждешь, пока приедут из гаража?

Видать, этот парень был не первый год замужем. Только что-то уж очень наглаженный, набриолиненный. Из хозяев. Эдакий кэбби-аристократ.

– Ха! Да ты весь мокрый?!

Я рассказал, что случилось, и «аристократ» стал смеяться.

– Иди ты. – послал я его, но он не ответил грубостью на грубость:

– Не обижайся. Ты легко отделался, могло быть гораздо хуже… Ты думаешь, им нужны были твои мокрые сигареты? Твои квитанции?

– Для чего же они их тащили?

– Они хотели, чтоб ты погнался за одним из пацанов.

– Зачем? – спросил я, хотя, кажется, уже и сам смутно догадывался.

– Им нужно было, чтоб ты – вышел из кэба. Они бросили камень в машину, когда поняли, что тебя оттуда все равно не выманить. Если бы это удалось, ты получил бы камнем по голове, а им достались бы деньги покрупнее…

– Среди бела дня?

– Ты дурак? Это же Гарлем. Понимаешь: Гарлем! Как ты туда попал?

Этот трепач раздражал меня:

– А ты туда не попадешь?

– Никогда! Запомни: черного пассажира не должно быть в твоем кэбе, иначе ты плохо кончишь…

Заглянул в кабину:

– Работаешь пару месяцев?

– И откуда ты все знаешь?

– Я посмотрел на твои права…

Мой таксистский номер 320718 открыл ему, что я – новичок в желтом кэбе. Веселый нахал не постеснялся взять зачем-то и мою путевку:

– Э, да ты совсем не умеешь работать!

Как это – «не умею»? Да я уже знаю по крайней мере три дороги в «Кеннеди»! Да я позавчера выполнил гаражную норму. Да я могу хоть сейчас прямо на асфальте нарисовать схему магистралей Центрального парка и не сделаю ни единой ошибки! И это все не считается.

– Ни одного из твоих сегодняшних пассажиров, – вещал между тем набриолиненный кэбби, – нельзя было брать.

– А что же, по-твоему, я должен был делать?

– Взять других!

Подобного бахвала мне еще не доводилось встречать:

– Первого пассажира, – отчитывал он меня, – ты подобрал на углу Второй авеню и Пятьдесят восьмой улицы. Значит, ты только съехал с моста Квинсборо и даже не посмотрел, что делается у отелей «Ридженси» и «Пьер». Ты был в двух шагах от «Плазы». Сегодня же пятница, день аэропортов, все разъезжаются. А ты повез клиента на Шестую авеню за 1.55. Это же глупо. Дальше: ты не доехал два квартала до «Хилтона» – опять глупость. Ты мог получить «Кеннеди», а поехал в Вайтстоун. В Вайтстоуне тебе делать нечего. Зачем ты туда поехал?

– Женщина села в машину…

– А почему ты ее впустил? Ты ездишь с незакрытыми дверцами?

По «Правилам» дверцы пассажирского салона всегда должны быть открыты, но кэбби-аристократ придерживался противоположного мнения по этому поводу:

– Все четыре дверцы твоего кэба должны быть постоянно закрыты на замки!

Минимум наполовину он был прав. Если бы хоть передние дверцы в чекере были защелкнуты, черные пацаны не забрались бы на переднее сиденье, и мне было бы легче выбраться из передряги…

– А для чего во Флашинге ты подобрал черного?

– Он был белый.

– Все равно, ты не должен ехать в «джунгли».

– Это был инвалид!

– Не твое дело. Инвалид может с полным комфортом поехать в Гарлем в «цыганском» кэбе. Если тебе так уж хотелось быть хорошим, надо было подъехать с закрытыми дверцами и спросить: «Куда вам, сэр, ехать?».

– Спрашивать запрещено, – напомнил я прописную истину этому всезнайке, но он отшвырнул и этот мой аргумент, словно пустую банку из-под пива.

– Заруби себе на носу: чем больше ты будешь бояться Правил, полицейских, пассажиров, тем меньше ты будешь зарабатывать денег. Кэбби должен думать только об одном: как сделать деньги. Сто долларов. Каждый день.

Он наступил на больную мозоль, я признался, что ни разу еще не дотянул и до семидесяти. Нелегко признаваться в подобных вещах, и нечаянный мой учитель, наверное, понял это. С неожиданным для меня сочувствием он сказал:

– Утром деньги даются трудно. Почему ты выезжаешь в утреннюю смену?

О преимуществах вечерней смены я и сам давно догадывался, наблюдая изо дня в день, что наплыв пассажиров возникает через два-три часа после полудня, именно тогда, когда мне пора возвращаться в гараж. Но ведь я жил в Бруклине, а гараж находился в Квинсе. Как же я мог перейти на вечернюю смену?

– Тебе часто приходится ездить в метро в три часа ночи? – спросил я.

– Я вообще не езжу в метро, – ответил таксист.

– Вот видишь!

Ничему, пожалуй, не научился я в такси так здорово, как искусству объяснять свои неудачи. Это у меня получалось до того убедительно, что и жена, и сын всегда со мной соглашались… Однако этот вредный кэбби, от которого я за десять минут услышал больше неприятных вещей, чем за все предыдущие три месяца, рассуждал как-то совсем по-другому. Его логика не входила в лабиринт моих обстоятельств, она – прорубала выход в самом неожиданном месте.

– Тебе вообще незачем работать на гараж…

– А на кого мне работать?

– Возьми кэб в аренду.

Есть о подобных умниках меткая пословица: «Чужую беду – руками разведу».

– Как же я могу арендовать кэб и платить хозяину шестьдесят гарантированных долларов в день, да еще покупать бензин. если я зарабатываю – меньше? Это в гараже, сколько ни привез – все годится. Зачем же даже советовать такое?!

– Не шуми! – осадил меня кэбби. – Это тебе только кажется, что в гараже ты не платишь за бензин. На самом деле с тебя за все, за все удерживают. Если я включаю счетчик, я получаю 65 центов, а ты – 40. Квотер с каждой посадки у тебя забирает профсоюз. И за эту дурацкую техпомощь, которую ты уже час ждешь вместо того, чтобы за пять минут поменять колесо, ты тоже платишь. А зарплата бухгалтеру, который отнимает у тебя твой заработок, за чей идет счет? Аренда кэба действительно стоит дорого, и тебе придется больше «вламывать», но ты же сможешь начинать и кончать свой день в самые выгодные для себя часы. Налогов платить ты не будешь, отчислений на пенсию – не будет, в отпуск ты не пойдешь – вот как собирают деньги на первый взнос.

– Какой еще «взнос»?

– За медальон!

– Но я не собираюсь покупать медальон. Я пошел в такси всего на несколько месяцев.

Он покачал головой:

– Так не бывает. В такси работают либо две недели и – бросают, либо… Я тоже, когда приехал, решил попробовать, а отбарабанил девять лет.

– Откуда ты приехал? – спросят я, надевая мокрые туфли.

– Из Албании.

Мне, конечно, из вежливости полагалось бы задать хоть пару вопросов, поинтересоваться, скажем, есть ли у моего нового знакомого семья… Но слишком уж много вылил он на меня поучений.

– Извини, – сказал я. – Мне нужно позвонить диспетчеру, а то придется околачиваться здесь до вечера.

Я даже не просил его последить за чекером, хотя схлопотать штраф за оставленную без присмотра на Парк-авеню машину можно в два счета. Мне хотелось, чтоб он уехал…

– К тебе идет машина из Бруклина, – услышал я в трубке раздраженный, как обычно, голос диспетчера.

– Но я уже жду больше часу. Почему вы посылаете машину сперва в Бруклин, а потом в Манхеттен?

– Слушай, 866, ты у меня не один. Тот вызов был сделан раньше…

Теперь я был доволен, что албанец остался. Все равно нужно ждать, так уж лучше вдвоем. Но, вернувшись, я все же спросил его:

– Ты хоть знаешь, сколько уже времени мы с тобой болтаем? Тебе не нужно работать?

– Нет! – он самодовольно хмыкнул и вынул из бокового кармана куртки пачку стодолларовых бумажек. – Я набит деньгами! Теперь я буду ездить в такси только на заднем сиденье: на меня будут работать другие. Идем, посмотришь мою машину – на спидометре сорок миль!

Новенький кэб со свежей черной надписью на дверце TIRANA TAXI CORPORATION и вправду был великолепен. «Бывший таксист» огладил свою красавицу:

– Я сдал бы ее тебе, но я уже обещал одному парню, албанцу.

Купил он, оказывается, не один медальон, а два – корпорацию целиком! И заплатил все до цента наличными. Два медальона и две машины должны были стоить тысяч под девяносто. Откуда у таксиста – такая сумма?

– Ты копил несколько лет?

– Девяносто тысяч в желтом кэбе и за всю жизнь не накопишь. Я сделал их, – он щелкнул пальцами: – вот так.

– Каким образом?

– Ты все равно не сможешь, даже если я скажу.

Неужто он нашел в своем кэбе чемодан или мешок с деньгами? – вспомнил я предсказание цыганки из моего первого таксистского дня. Такие случаи бывают, я уже слышал и в газетах читал, например, о таксисте, вернувшем ювелиру портфель с образцами алмазов… Вероятно, и этот албанец тоже что-то нашел – и не вернул. Массивные золотые часы на смуглой его руке показывали 9:15. Я мог опоздать на запись. Нужно было немедленно звонить: либо на радио – извиняться, либо – еще раз в гараж. Перебегая через дорогу, я заметил, что туфли мои уже не оставляют следов, подсохли.

– Я 866. Я жду вашу техпомощь уже полтора часа…

– Не вздумай бросить машину! – рявкнул диспетчер. – Иначе тебе придется искать другой гараж!

Я повесил трубку.

– Чего ты такой нервный? – спросил албанец.

В противовес его богатству я похвалился, что у меня есть другая работа и что я должен быть там к десяти…

Албанец снова принялся учить меня:

– Если ты работаешь один день в неделю и получаешь 190 долларов, тебе нечего делать в такси. Если тебе не хватает денег, то пойди на курсы бухгалтеров, программистов, научись чему-нибудь, но забудь про желтый кэб. Такси – это только для тех, кто ничего не умеет и ни на что не годится. Это грязная тупая работа, она оглупляет: ты все время считаешь и считаешь чужие деньги; но ты держишь их в руках, и тебе кажется, что они – твои. Водить кэб – не профессия, а дурная привычка. Ты привыкаешь каждый день получать немножко свежих денег; это засасывает, как наркотики, и п о т о м ты не уйдешь…

Несчастного, промокшего, – уговорить меня было нетрудно, и албанец чувствовал это:

– Брось ключи в багажник и больше никогда в жизни не прикасайся к этой гадости!

Я вспомнил, что мне еще предстоит объясняться в гараже по поводу одиннадцати долларов…

– А как они отбуксируют чекер в гараж?

– Не твое дело!

– А как быть с выручкой?

– Никак!

– Ты тысячу раз прав, – сказал я.

Албанец все же не верил, что у мевя хватит духу оставить машину на Парк-авеню, и пошел к чекеру следом за мной. Я швырнул в багажник ключи и захлопнул крышку…

– Молодец! – одобрил албанец. – Поехали! Я тебя отвезу.

Мы уселись в «форд», было без двадцати десять.

– Куда прикажете, сэр? – спросил, сияя, один кэбби другого.

Я назвал адрес радиостанции и прикрикнул:

– Эй, если хочешь получить на чай свой квотер, пошевеливайся. Я спешу!

– Слушаюсь, сэр! Большое спасибо, сэр! Вы самый щедрый на свете сэр!

И мы помчались…

Я снова был счастлив: игра кончилась. Албанец тоже был на седьмом небе; мы оба распрощались с такси. Я – через три месяца, он – через девять лет.

– Никогда! – сказал я. – Не за тем я приехал в Америку, чтобы гонять желтый кэб.

– Никогда! – повторил албанец, как клятву.

И если бы кто-нибудь сказал нам в ту минуту, что вскоре, еще до того, как выпадет первый снег, мы снова встретимся – ночью, на смрадной стоянке в «Кеннеди», мы оба от всей души рассмеялись бы.

Глава шестая. «ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ»…

Высокий седой человек ждал меня у входа в студию, поглядывая на часы, чтобы подчеркнуть, как он мной недоволен. Обычно я приходил за час до записи, и этот час мы работали. Сегодня же, изжеванный, взмыленный, я появился без двух минут десять и, поздоровавшись на ходу, прошмыгнул внутрь. Но едва звуконепроницаемая дверь затворилась за мной, как все отлетело: и туман на шоссе, и растерзанный труп собаки, и струя – в лицо, и неизвестным способом разбогатевший албанец…

Холодок волнения пробежал по коже, вспыхнула красная лампочка, пошла звуковая заставка:

– ГОВОРИТ «РАДИО СВОБОДА».

Вступают м о и девять с половиной минут.

– СЕЙЧАС ВЫ УСЛЫШИТЕ ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ОБОЗРЕНИЕ «ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ».

Девять с половиной минут – истины.

«В НАРОДЕ ГОВОРЯТ: ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА. ХЛЕБ – ПРЕКРАСНОЕ И ДРАГОЦЕННОЕ ТВОРЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА И ПРИРОДЫ. ХЛЕБОМ МЫ ИЗМЕРЯЕМ БОГАТСТВО СТРАНЫ!».

Хотя эти слова принадлежат одному из советских вождей, бессменному в последнюю четверть века члену Политбюро*, под (* В. В. Щербицкий.) ними охотно подпишется любой западный советолог: и либерального направления, и антикоммунист. Да, это в высшей степени глубокая и точная формулировка: богатство России измеряется хлебом. Такова уж национально-экономическая особенность этой великой державы.

А вот высказывание одного из лучших советских журналистов*, доклады которого заслушивала, случалось, и Академия Наук:

«ПРИРОДА ДАРОВАЛА НАМ БОГАТУЮ ЗЕМЛЮ. НИГДЕ В МИРЕ НЕТ ТАКИХ ТУЧНЫХ, МОЩНЫХ И ОГРОМНЫХ ПО ПЛОЩАДИ ЧЕРНОЗЕМОВ, КАК У НАС. НИГДЕ В МИРЕ НЕТ ПШЕНИЧНОГО МОРЯ, РАЗЛИВШЕГОСЯ НА 70 МИЛЛИОНОВ ГЕКТАРОВ».

В музеях Киева, в знаменитой Печорской Лавре, выставлены под стеклом тяжелые золотые блюда, чаши, кубки, поставцы… «Несметные сокровища эти, – объясняют экскурсоводы, – были добыты предками руссинов не в войнах, не грабежом… Этим золотом Древние Афины и Древний Рим платили за хлеб, выращенный в степях Тавриды, Приазовья, Нижнего Днепра..»

И это для русского ума непостижимо: почему же теперь в эти степи хлеб везут – из Америки. Какие же воистину нечеловеческие нужно было приложить усилия, чтобы сломать тысячелетиями сложившиеся здесь традиции хлебопашества и оставить без хлеба самую щедрую житницу Планеты – Россию.

Именно об этом: о нечеловеческих усилиях – я и рассказываю в каждой своей программе…

Представьте себе сонный город в российской провинции, где к свадебным застольям еще выносят окровавленную рубашку новобрачной; где дети, здороваясь по утрам, с родителями, целуют руку кормильца-отца… Заплеванная семечками набережная Волги, 1916 год…

Представьте себе все это, уж как сумеете, и прикиньте в уме: что может быть скучнее лекций по «частному земледелию» на сельскохозяйственных курсах в глухом Саратове. Пожалуй, лишь словоблудие через край какого-нибудь выскочки, который очаровывает местных девиц сентенциями, например, о том, что Цивилизация на нашей Планете началась с того, что неведомый гений из наших предков, собрав горсть зерен дикой пшеницы, не съел их, а – бросил в землю. (* Анатолий Иващенко.)

– Как вы думаете, – спрашивал выскочка аудиторию, – существуют ли на свете белые васильки?

Недоумение, тишина: каждый ребенок знает, что белых васильков не бывает. Они синие, их называют «синюхами».

– А красные ландыши?

Студенты смеялись.

– Мало кто их видел! Они редки, как многие цветные камни, но они – существуют!

Лектор, читавший «частное земледелие»’, был прямо-таки уверен, что где-то на земле белые васильки и красные ландыши обязательно произрастают, чтобы заполнить пропущенные «цветовые клетки» в выдуманной им периодической системе растений. Несуразная идея эта была, впрочем, по-своему созвучна эпохе: бушевала революция, общепризнанные представления по любому поводу ниспровергались; усики у лектора были пресимпатичнейшие, курсистки его обожали, и одна из поклонниц даже напечатала в местном листке заметку: дескать, у нас в Саратове живет замечательный энтузиаст, который может предсказывать свойства неизвестных науке, неоткрытых еще растений. Белые васильки, Менделеев от ботаники…

Если бы научные авторитеты склоняли свои головы перед каждым, кого славословят провинциальные листки! Именитые коллеги скептически спрашивали:

– Где, однако, прикажете искать ваши красные ландыши?

Выскочка, разумеется, этого не знал и отвечал – туманно:

– Там, где они возникли. У них на родине…

Статьи в зарубежных журналах совсем вскружили голову бедняге, и у него появился новый пунктик: все растительное разнообразие «извергнуто» на поверхность Планеты из одного «кратера»…

Как вам это нравится? Из какого-такого «кратера»? Где расположенного?

Молодой профессор толком не знал и этого, но был он, как ни странно это звучит, фантазером практического склада. Не васильки и не ландыши волновали его ум, и ни в одну из своих аспиранток (уже ленинградских, а не саратовских) не влюблялся он так, как с юности был влюблен в королеву пяти континентов – Triticum*… Он задумал отыскать на Планете ее Родину! Смысл своей жизни он видел в этом предстоящем открытии. (* Пшеница (латин.))

Около двадцати тысяч видов пшеницы упоминают ботанические справочники. Исследуя их, он описал Идеал, которого не существовало и который он мечтал создать. Не сам: он был теоретиком. Он понимал, что осуществление этой мечты поглотит тысячи и тысячи жизней талантливых рыцарей науки. Свою миссию он видел в том, чтобы указать им путь…

Родина пшеницы в его понимании представляла собой «кладовую генов». Каждый ген – это признак: крупность зерна, озерненность колоса, упругость удерживающих зерно колосковых чешуек, неполегаемость стебля, несущего колос; мощность корневой системы, которая поит и кормит растение… Из пятидесяти желанных признаков разных пшениц он хотел синтезировать – Идеал. Но пока не найдена «кладовая генов», пока на Земном шаре не будет установлено месторасположение «кратера», из которого на поверхность планеты «извергнуто» ее нынешнее растительное многообразие, все успехи и неудачи селекционеров, «конструкторов растений» – набор случайностей.

Руководитель крупнейшего исследовательского центра, он заставлял боготворивших его молодых ботаников изучать корни мертвых языков. К старинным фолиантам и орудиям древних землевладельцев: к мотыгам, серпам, жерновам; к надписям на глиняных табличках и коллекциям нумизматов обращались его ученики в поисках родины злаков и срисовывали изображения колосьев с полуистертых монет… Не хранит ли ассирийская летопись наряду с повестью о военных походах полузабытые строки о загадочном прошлом пшеницы? Не откроет ли расшифрованная клинопись тайну ржи? Не назовут ли наскальные рисунки родину овса.

– Где же все-таки находится ваш пресловутый центр происхождения растений? – спрашивали его министры.

Он не знал.

– Вы истратили миллионы. Вы ищете уже десять лет. На зовите конкретный срок!

Он не мог; он отвечал, что избранный им метод поиска, к сожалению, оказался ошибочным:

– Мы собрали тысячи фактов, но все они зыбки и недостоверны…

Однако же всесильные хозяева страны, перед которыми ему приходилось держать ответ, не принимали подобных объяснений, ибо они, хозяева, знали туго, что с о в е т с к а я наука не ошибается – НИКОГДА!

Впрочем, несколько лет спустя этот опальный в своем отечестве ученый снискал всемирную славу: сидя в своих гербариях, он указывал на глобусе с точностью до ста километров, откуда ведут свое происхождение десятки культурных растений. Это было почти фантастично. Он указал на карте Западного полушария точку и заявил, что именно здесь находится родина кукурузы. Снарядил экспедицию, послал за океан одного из своих учеников, и через пару лет будущий академик Букасов привез в Ленинград 1183 вида кукурузы. Многие из них не были прежде известны.

Брошенной им походя мысли было подчас достаточно, чтобы в науке возникло новое направление. Мир, Планета – иными масштабами он не мыслил. Его любимым выражением было – «стоять на глобусе»! Но его непоследовательность – шокировала, его поведение не укладывалось ни в какие рамки. Если бы только любовные истории!

Нелегкая вечно носила его то по Африке, то по Австралии. Караванным путем, на лошади, через барханы, через горы, по оврингам он странствовал по пятидесяти двум странам и вел переписку на двадцати языках, когда у него на родине за одно письмишко двоюродной тете в Румынию или Польшу сплошь и рядом давали по десять лет тюрьмы! Он принимал на ответственные должности не просто еврейчиков, а выискивал самых злокачественных: изучавших иврит, – и посылал их обследовать поля Палестины.

Его нельзя было впускать в кабинет: он постоянно выпрашивал деньги! Совсем немного: для экспедиции в Тибет и Монголию. Там, в пустыне Гоби, где снег от зимней засухи испаряется, не успев растаять, где летом трупы животных иссыхают, а не разлагаются, должна произрастать дикая пшеница, корни которой уходят на десятки метров вглубь! Если передать этот ген культурным злакам, Россия забудет о засухах, мир – о голоде.

Денег не дали, но он был оптимистом: «Как-нибудь выкрутимся. Для начала загоним мои золотые часы…»

Зачем ему золотые часы, если в хранилищах его института постепенно сосредоточивается самое драгоценное сокровище Планеты – ее «р а с т и т е л ь н ы й к а п и т а л «…

Ленинград. В старинном аристократическом особняке, где разместился головной из его институтов, вдоль скрипучей деревянной галереи тянутся многоэтажные стеллажи, составленные из тысяч и тысяч ящичков, на каждом из которых помечено: «Голландия». «Горный Китай», «Месопотамия», «Польша», «Перу», «Борнео». «Япония». В каждом ящичке – зерно. Живое зерно всех произрастающих на Земном шаре колосьев. Это – одно из чудес света; мировая коллекция злаков. Многие, многие из них были впервые обнаружены его учениками или им самим.

Triticum-Yakubtzinner… Triticum Zhukovski… Triticum Vavilovi…

Он умер от голода в саратовской тюрьме; в том самом городе, где когда-то, еще совсем молодым, написал свою первую, ставшую классической, работу – о законе гомологических рядов…

ЗАЧЕМ ОНИ ЕГО УБИЛИ?

Трудно задать вопрос более бессмысленный.

Зачем горели печи Освенцима*?

Пока я говорю в микрофон, пока крутятся бобины звукозаписывающей установки, я неотрывно слежу за выражением лица высокого седого человека. Если его лицо напряжено, если глаза блестят, это значит, что все в порядке: в мои интонации не вкралась патетика, а сказанное не оставляет равнодушным, по крайней мере этого слушателя…

Если бы вы вместе со мной взглянули сквозь стеклянную перегородку, то, возможно, узнали бы того, о ком я сейчас рассказываю. Это американский киноактер Ник С. который время от времени снимается то в эпизодах, то в рекламных роликах и который, с тех пор как существует «Радио Свобода», заведует отделом звукозаписи в нью-йоркском филиале. Еще ребенком, лет пятьдесят назад, родители привезли его из России, но он навсегда остался частицей той страны. Он до сих пор живет русской жизнью.

Никита Николаевич (так по-русски звучит его имя) знает названия улиц и площадей в Москве, в Ярославле, в Рязани. Он помнит, какая премьера состоялась в прошлом месяце в Большом, а какая – в Кировском театре… В американских фильмах Ник Ник играет задушевных епископов, обаятельных генералов, добряков-бизнесменов, но все это не больше, чем кинофокус, обман. Бог ты мой, с каким тяжелым человеком свела меня судьба; на записи это – деспот! Он прерывает меня чуть ли не на каждом слове: (* В текст этого отрывка введены без кавычек высказывания академика Н. И.Вавилова, его современников научных публицистов, а также цитаты из очерка «Русская пшеница» Юрия Черниченко.)

– Чем больше пафоса в голосе у комментатора, тем меньше я верю в его искренность. Чем страшнее факты, о которых вы рассказываете, тем спокойнее должен звучать ваш голос.

Я очень доверяю этому человеку. Я многим ему обязан. Я его люблю. Над каждой передачей мы работаем до седьмого пота: он учит меня говорить в микрофон естественно, без котурн. А это – самое трудное:

– Стоп! Что за злобный демагог там завывает? У меня нет ни малейшего желания его слушать! Давайте еще раз, от слов: «Его арестовали прямо в поле…»

Четвертый год я говорил и говорил – в микрофон. Но если бы вы только знали, как это трудно: месяц за месяцем говорить – в пустоту, в вату, никогда не получать ни единого отклика от тех, для кого ты работаешь… Впрочем один отклик на мою программу все-таки был: они стали доискиваться, кто скрывается под псевдонимом «Лобас». До меня доходили известия, что они опрашивают моих прежних соседей по дому; я боялся за отца. Но вдруг они дали маху…

Офицер госбезопасности, проводивший расследование, ошибся. Вероятно, его сбил с толку недобросовестный осведомитель.

Просматривая какой-то номер «Вечерней Москвы», я натолкнулся на статью об «идеологических диверсантах», о «РАДИО СВОБОДА», в которой было сказано, что под псевдонимом «Лобас» на Советский Союз клевещет предатель и отщепенец – Александр Кац…

Алик Кац, лицо вполне реальное: актер, поэт, художник и драматург, не состоявшийся ни в одном из этих качеств по обе стороны океана. Эмигрировав в США, он прислал мне из Лос-Анджелеса возмущенное письмо: с какой стати КГБ путает меня с ним? Что я мог ему ответить? Что эта путаница обидна и для меня.

К сожалению, с редактором, моим непосредственным начальником, у меня не сложились такие же отношения, как с Никитой. Хотя это тоже вполне интеллигентный человек, и его воспитанность не позволяет ему, например, скривиться, когда я вхожу в сумрачный кабинетик, глядящий окном во двор-колодец… Редактор галантно встает мне навстречу, но всякий раз при моем появлении на его лицо ложится печать такой гнетущей тоски, что он считает необходимым высказать вслух хоть какое-то приличное объяснение этому:

– Ужасно! – восклицает редактор. – Совершенно ужасно, знаете ли, это смешение дневного и электрического света. И для зрения крайне вредно…

Сказав это, он выключает настольную лампу.

Проходит минута, мы оба молчим. Я пришел сюда не по своей воле, но и мой начальник вызвал меня вовсе не потому, что ему захотелось со мной повидаться…

С чуть заметным недоумением поглядывает редактор на мой потрепанный, советский еще костюмчик. Он легко и охотно мог бы избавить меня от продолжения «эпопеи такси», положил бы мне тысчонок в двадцать оклад, дал бы медицинскую страховку, переселил бы мою семью из бруклинского «рая бедняков» – в особнячок где-нибудь в зеленом пригороде Нью-Йорка или Мюнхена; но его ли вина, что передачи мои тенденциозны, а ведь у нас – детант…

Говорить нам вроде бы не о чем; но редактору было велено еще раз со мной побеседовать. Неприятное поручение это вынуждает его начать; как всегда, чуть загадочно:

– На днях один влиятельный американец взял на отзыв вашу последнюю программу…

И поскольку мы оба догадываемся, что ничего хорошего «один влиятельный американец» сказать о моей программе не может, редактор заранее журит меня смесью сочувствия и досады: «Ну, зачем вы все время пишете одно и то же: хлеб, хлеб, хлеб… Все у вас мрачно, все в черных красках; и, в конце концов, – ну кому это интересно. »

Швырнув ключи в багажник гаражного кэба, я утратил свою только-только обретенную независимость, и теперь, выслушав советы редактора, уж постарался бы, наверное, перестроить свое обозрение о советском сельском хозяйстве с тем, чтобы потрафить начальству. Но как это сделать, мне так и не удается узнать: в тесную каморку врывается смерч, тайфун…

– Простите, что я так врываюсь! – шумит тайфун, сбрасывая редакторскую шляпу с приютившейся у входа вешалки.

Это заведующий отделом новостей Кукин, профессор политических наук и самый энергичный ветеран радиостанции «Свобода». Он тут же бросается поднимать шляпу и опрокидывает настольную лампу. Однако редактор успел изготовиться: ловко подхватывает лампу и тянется отобрать свой головной убор.

– Тысяча извинений! – буянит Кукин, не выпуская редакторской шляпы из рук. – Позвольте мне срочно похитить нашего уважаемого автора!

И мы, все трое, рады. Профессор – тому, что разыскал меня, редактор – тому, что от меня избавился. Я же доволен еще больше, чем они оба: Кукину я мог понадобиться только для одной цели – «сделать новость».

«Сделать новость» – это значет перенести на русский язык информацию из «Нью-Йорк Таймс» и начитать ее в микрофон. Работы часа на два, заплатят за нее хорошо; а я уже привык зарабатывать немножко «живых» денег в промежутках между двумя чеками по 190 долларов.

– Сегодня я вас порадую! – кричит на меня Кукин. Властно обвив мою талию, он увлекает меня по коридору, и я неожиданно замечаю, что мы не идем, а бежим…

– Сегодня я дам вам ДВЕ! информации, а вы САМИ! выберете, какая из них подойдет, – с этими словами Кукин протягивает мне две газетные вырезки: «На международный рынок выброшены крупные партии советского золота» и «Перуаноболивийский конфликт по поводу прибрежной рыболовной зоны».

– Интересная заметка, – говорю я. – Им опять нужна валюта для закупок зерна.

Кукин в восторге:

– Так я и знал, – говорит он, – что вы захотите сделать про золото! Вот видите: вы работаете у нас всего три года, а уже решили, что можете самостоятельно отбирать материалы для передач…

Оказывается, профессор хотел проверить, насколько я вырос как работник. Надежд его я не оправдал, но он этим доволен.

– Не все приходит сразу, – утешает меня Кукин. – Поработаете с мое – научитесь. А пока попрошу вас срочно подготовить «Рыболовную зону».

«Да это же настоящая сенсация для наших слушателей! – думаю я. – Они же буквально ночами не спят над своими транзисторами, чтобы не упустить сквозь вой глушилок: какую сегодня ноту направило Перу – Боливии?».

Не так уж давно я сам, бывало, часами просиживал над своей «Спидолой», пытаясь поймать хоть какую-нибудь западную станцию, а потом, услышав подобный бред, неделю не прикасался к приемнику.

Но Кукин заплатит за «Рыболовную зону» пятьдесят долларов, и я покорно иду за ним – в отдел новостей.

Глава седьмая. ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Даже в самых искренних наших порывах, даже в самых решительных наших поступках непременно присутствует элемент позы… Да, я изрядно намучался с тех пор как дантист «бесплатно» вставил мне временные протезы: укушу яблоко или хлебную корку – больно, каждая ложка горячего супа – боль… Да, действительно: для того, чтобы снова ощутить себя полноценным человеком, мне необходимы были деньги. Но разве я погибал? С первых же дней работы в гаражном кэбе стало ясно, что я избрал неподходящий, какой-то чересчур «драматический» способ оплатить счет зубного врача. А уж возвращаться в такси теперь, когда на моем счете в банке собралось свыше тысячи долларов, – и вовсе не было никакой необходимости. Брайтон Бич буквально кишел дантистами-эмигрантами, которые, как и мой знакомый Доктор, не осилили пока американский экзамен и были бы рады вставить мне зубы не за четыре тысячи долларов, а за две, и притом охотно согласились бы получить свой скромный гонорар и в рассрочку. Мы с женой не раз обсуждали этот вариант. Русский «подпольщик», безусловно, выполнит работу хуже; но разве наш жизненный опыт приучил нас пользоваться вещами или услугами непременно высшего класса? И тем не менее я не спешил расстаться с деньгами, которые достались мне так тяжело…

Как блудный сын к отцовскому очагу, вернулся я на русский «пятачок». Пока я работал в гараже, у меня не было ни времени, ни сил фланировать после захода солнца по деревянной набережной в толпе эмигрантов. Теперь старые знакомства восстанавливались. Будущий миллионер Миша попрежнему продавал сосиски, но уже поостыл, не рвался штамповать золотые медали. Он стал человеком серьезным: подыскивал рыбный магазин.

– Он сам не знает, что он ищет. Над ним же все смеются! – Мишину супругу душила зависть. – Скажите, Володя, я говорю неправду?

– Кто смеется?

– Наша жидовня! Пока он хлопает глазами, люди – торгуют!

Недели две назад на Брайтоне с большой помпой открылся магазин «Дары океана», где за стеклом витрины-аквариума плавали ленивые карпы, и с этого дня Мишина жизнь превратилась в сплошной кошмар…

– Ничтожество! – свербела Роза. – Я его, Володя, теперь иначе и не называю: «Мое ничтожество!»

Миша смотрел на жену, сосредоточенно размышляя: дать ей по морде сейчас или – потом? Разумница Роза однако не стала дожидаться решения, и ее словно ветром сдуло…

Полоса прибоя, шурша о песок, подкрадывалась к набережной; мы остались на лавочке вдвоем.

– Она еще прибежит и скажет: «Ой, знаешь, ты-таки был прав: они сгорели!» – пророчествовал Миша, глядя вслед удалявшейся супруге.

– О чем это ты? Кто сгорит?

– «Дары океана». Как они его открыли, так они его и закроют…

Тихо плеснула в темноте невидимая волна.

– Рыбный магазин, чтоб ты знал, Володя, нужно брать в черном районе…

– Почему непременно в черном?

– Негры покупают много дешевой рыбы.

Губы Миши дрогнули:

– Я нашел магазин!

Но в голосе слышалось не торжество, а страдание.

– Дорого просят?

– Не в этом дело. Хозяин хочет двадцать тысяч – «под столом».

– Этому человеку можно доверять?

– Человеку? Разве это человек? Это форменный Гитлер! Обобрал родного брата, которому восемьдесят лет, снял со старика последнюю рубашку…

– Как же можно давать ему двадцать тысяч под честное слово?

Миша запрокинул голову и поглядел в небо:

– Вот это самое говорит и мой адвокат…

Над нами горели бруклинские звезды.

– Но я дам ему деньги, Володя! Пусть она кричит, что я сумасшедший. Слушай: а вдруг это – мое? Понимаешь: мое счастье.

На русском «пятачке» я чувствовал себя, как выброшенная на песок рыба. Я тосковал о желтом кэбе. Так заключенные, выйдя на волю, тоскуют по лагерю…

В нашем сложном мире порой случается, что события, которые происходят вдали от тех мест и даже от той части света, где мы живем, события, в которых мы ни прямого, ни косвенного участия не принимали, вдруг оказывают на наши судьбы куда более действенное влияние, чем все наши самые старательные потуги чего-то добиться в жизни или хоть как-то пристроиться. Отдаленной волной именно таких, то есть никакого отношения ко мне не имевших событий – толкнуло в конце концов с тропинки, по которой я шел, и меня… И случилось это, наверное, года через два после того, как однажды в Москве, на квартиру к бывшему генералу, давно лишенному советским правительством и генеральского звания, и боевых орденов, и пенсии, – к известному диссиденту явился незнакомый посетитель.

– Я украинский писатель из Киева, – представился он и назвал свое, ничего ие говорившее хозяевам дома имя. – Никаких рекомендаций у меня нет. О вас обоих (то есть, о генерале и его жене) я слышал и читал то, что вы написали… Я подумал, что если приду к вам сам по себе, вы меня не прогоните…

«В этих словах, – вспоминали впоследствии диссидент и его жена, – было столько обаяния и простоты, что мы сразу же прониклись к незнакомцу доверием. Долго сидели и разговаривали…»

Гость вручил подарок – рукопись своей книги. Однако подарком не обошлось, была у гостя и п р о с ь б а: хозяева насторожились…

Писатель из Киева был ясноглаз и русоволос, просьбу свою – устроить ему встречу с иностранными корреспондентами, с которыми он намерен говорить о политическом положении в стране, – излагал настойчиво, и у старого генерала, который когда-то гнал в атаки, на смерть, тысячи и тысячи таких же ясноглазых, русоволосых, – дрогнуло что-то внутри, и он сказал, что содействовать не станет:

– Последствия такого поступка непредсказуемы…

Так выговаривал искателю приключений человек, который уже прошел и аресты, и тюрьмы, и годы, годы истязаний в психушках, где врачи «лечили» его разлагающими сознание инъекциями.

– Вернитесь в Киев, – посоветовала, смягчая отказ, жена диссидента. – Постарайтесь еще раз обдумать свое решение, посоветуйтесь с людьми, которым доверяете. Как знать, может, со временем вы будете благодарны за то, что получили сегодня такой ответ.

С тем гость и ушел, а рукопись – осталась…

Грубый генерал-каторжанин, в облике которого и Академия Генерального Штаба не вытравила в свое время примет мужицкого сына, читал подаренный ему экземпляр и все ниже опускал своевольную, обритую наголо голову.

«Не сразу решился я передать рукопись этой книги для издания за границей. Существовало два варианта. Первый: выехать на Запад самому (есть такая возможность) и, уже находясь там, издать книжку. Второй: остаться на родине и передать рукопись за рубеж.

Я понимал: если останусь, то – по всем данным, исходя из опыта поведения властей моей отчизны, – буду арестован и осужден…

Но я выбираю второй вариант: остаюсь. Прошу тебя, читатель, когда услышишь, что меня судят, не интересуйся слишком дополнительной информацией через слухи… а знай заранее, что я сказал на суде то, что ты сейчас прочитаешь…

А «сказал» – скажу! – я на суде так:

– Граждане судьи. Я переслал на Запад рукопись своего произведения потому, что когда литератор напишет вещь, он хочет (и должен) выстраданный труд свой держать в руках книжечкой, изданной многими экземплярами, которые дошли бы до многих читателей. У себя на родине я этого не мог – издать и держать в руках книжечку. А я ее писал и считал нужной людям…

Так бы я сказал на суде…

Но, возможно, до суда и не дойдет. Даже и до закрытого. Просто меня заберут, и я исчезну…»

Жена генерала тоже читала эти строки и, позволю себе такой домысел, плакала. Умным своим сердцем, которому довелось выстрадать много горя, она угадывала, что писатель из Киева – вернется, и тогда ей с мужем придется исполнить то, чего он от них добивался: помочь ему погубить себя – окончательно, бесповоротно!

И он вернулся…

Тот год, когда происходили события, о которых идет речь советские газеты обозвали «Годом Конституции», поскольку на исходе этого года должен был вступить в силу новый свод основных брежневских законов. В течение уже нескольких месяцев телевидение и печать рассказывали о небывалом энтузиазме трудящихся, которые вовсе и думать забыли о временных трудностях: о том, что в магазинах по-прежнему нет ни муки, ни картошки, а только радовались, что мудрая партия придумала для них новую Конституцию. И потому, когда генерал и его жена, уже не пытаясь отговаривать вновь приехавшего к ним автора изданной за рубежом книги, оповестили западных корреспондентов, что в такой-то день, в такое-то время у них на квартире некий гражданин СССР, писатель, намерен в порядке обсуждения высказать свои критические замечания по поводу Конституции, то, рискуя быть высланными из страны, на созванную без ведома властей пресс-конференцию помчались двадцать зарубежных репортеров!

…Потом, возвратясь через месяцы или через годы домой, – в кабинете ли редактора, за столиком ли в Клубе журналистов, в собственной ли спальне будут они рассказывать, сколько мужества требовалось иной раз, чтобы просто войти в подъезд обыкновенного московского дома, и будут с горечью чувствовать, что рассказ неуклюж и что им – не верят… Потому что – ну, как это высказать? – не в том же заключалось самоесамое, что могли набить морду, отнять магнитофон, растоптать фотокамеру. Чем отличалась московская жизнь от привычной? Среди бела дня на улице прекрасного города тебя вдруг окутывала атмосфера ужаса от сознания того, что в любой момент с тобой может случиться неизвестно что и все что угодно… Кирпич с крыши. Нападение «хулиганов». Арест по обвинению в шпионаже.

В диссидентскую квартиру входили взволнованные, с чувством исполненного журналистского долга. Мужчина лет пятидесяти, тот самый, суждениями которого их собирались угостить (имя, отчество, фамилию записывали в блокнотах печатными буквами, чтобы не перепутать: Gely Ivanovich Sneqirey), в прошлом – член коммунистической партии, член Союза советских писателей и Союза кинематографистов поднялся со стула и прочел вслух заранее приготовленный текст:

«Настоящим заявлением я отказываюсь от советского гражданства. Такое решение я принял в те дни, когда правительство проводит обсуждение новой Конституции. Газеты, радио, митинги кричат о единодушном восторженном одобрении. В ближайшее время проект станет законом под всеобщее громкое «Ура!»…

Ваша Конституция – ложь от начала до конца. Ложь, что ваше государство выражает волю и интересы народа… Ложь и позор ваша избирательная система, над которой потешается весь народ, ложь и позор ваш герб, колосья для которого вы импортируете из Соединенных Штатов…»

Умолк…

В комнате было тихо.

Даже иностранцы поняли, что произошло: этот человек, несомненно, отдававший себе отчет в своих действиях, вполне сознательно переступил роковую черту, будто шагнул – в зону жесткого облучения.

Ни вспышки, ни звука. Голова, руки, ноги – все на месте Но человек обречен. И нельзя предугадать, что с ним случится: может, завтра его задавит автомобиль. Может, его вышвырнут на ходу из поезда «грабители»? Может, его объявят душевно больным.

О событиях этих, происходивших за тридевять земель от Нью-Йорка, я, разумеется, и слыхом не слыхал до тех пор, пока из Мюнхена, из штаб-квартиры «Радио Свободы» в наш ньюйоркский филиал не переслали «Заявление об отказе от советского гражданства» и пока аккуратная сотрудница библиотеки, размножив документ на копировальной машине, не положила на всякий случай одну из копий в ящичек с надписью «Lobas» – для внештатного обозревателя.

Так в мою убогую жизнь вошли совершенно особые пятницы. Теперь из студии записи я выходил окрыленным, и все предупреждения редактора о том, что своевольничество неминуемо приведет к потере работы, казались мне не заслуживающей внимания ерундой… завтра в длинных и злых очередях к пустым прилавкам продовольственных магазинов будут люди шепотком повторять лихую концовку моей программы!

«ЛОЖЬ И ПОЗОР ВАШ ГЕРБ, КОЛОСЬЯ ДЛЯ КОТОРОГО ВЫ ИМПОРТИРУЕТЕ ИЗ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ».

Во, какая у меня сегодня концовка! Эти слова я помню наизусть; они жгут: это мои слова, это мои мысли. Разве еще задолго до того, как уехать, не примерялся я в душе тысячу раз сказать именно это, именно так – открыто! – но не смел. И оправдывал себя тем, что миллионы других людей, которые копошились вместе со мной в той, советской, жизни, порывались сказать то же самое и тоже – не смели.

Даже здесь, в тихой заводи, живя в Нью-Йорке, в Вашингтоне, в Мюнхене, многие из нас, сотрудников вещавших на Союз станций, вели передачи под псевдонимом, как и я. Осторожность в отношениях с КГБ всегда разумна. Но этот человек, швырнувший им: НЕ ХОЧУ БЫТЬ ГРАЖДАНИНОМ СССР! – этот автор, которого я цитировал, находился по ту сторону стены и за псевдонимом не прятался. Свое открытое письмо советскому правительству он подписал полным именем и указал адрес: «Киев, улица Тарасовская, 8, кв.6». Он преодолел страх…

Политический отдел «Радио Свобода», запрещавший своим сотрудникам любое антисоветское высказывание, пропускал в эфир публицистику Гелия Снегирева. Джентльмены детанта все-таки уважали чужую храбрость, они понимали, что этого автора ждет. И тем сильнее завидовал я – ему, что не в острословии мы с ним состязались. Суть вещей, по-видимому, заключалась в том, что он и я были сделаны из разного человеческого материала. Ибо я не чувствовал себя свободным — здесь, а он был беспредельно свободен — там. И еще: для меня его имя не звучало неким абстрактным символом, как имена Сахарова или генерала Григоренко, которых я никогда не видел. Его, Снегирева, я знал, помнил. Мы с ним много лет копошились рядом. И называть его я привык не по фамилии, и уж никак не Гелием Ивановичем, а по кличке, распространенной среди его приятелей – «Гаврилой»…

Я не был его другом. Мы были знакомы постольку, поскольку Гелий тоже был киношником: сценаристом, режиссером, а одно время ходил даже в киноначальниках. Он жил в центре города, в лучшей, чем я, квартире: имел такие, что мне и не снились, связи и вообще был одним из тех, о ком говорят: ну чего еще ему не хватает.

Однажды он всех удивил: олимпийский, недосягаемый для посредственностей «Новый мир» напечатал его рассказ. Вещичку взяли у, Гелия небольшую, но это была настоящая проза и, прочитав, я больше не хмыкал про себя, дескать, как профессионал, как кинематографист, он куда слабее меня… Он был слабее потому, что был непутевым. Голова его была постоянно забита чем угодно, только не сценарными ходами, не поводами для кинонаблюдения, не спровоцированными ситуациями… Как-то по пьянке, уж и не помню, у кого из общих знакомых пили, Гаврила отвел меня в сторону:

– Сделай одну вещь…

Я удивился: у Гаврилы было достаточно близких приятелей, которых он мог бы попросить об одолжении.

– Вкатили паразиты четвертую группу…

Я рассмеялся. Каждому советскому фильму специальная оценочная комиссия присуждает группу качества. Оплата режиссерской работы производится по этой оценке. Только за самую откровенную халтуру можно было в те годы схлопотать четвертую группу, и тогда режиссеру не платили ни копейки, что, по-моему, правильно: в кино работают по призванию, халтурить в кино – стыдно.

По советским, однако, нормам поведения не полагалось взвешивать – справедлива ли дружеская просьба? Правило действовало одно: можешь помочь – помоги… У Гелия, как всегда, был роман. На этот раз – с высоченной, как баскетболистка, студенткой… Я спросил, что нужно сделать?

– Написать статью…

– О чем?

Прямые волосы свисали на взмокший лоб, пьяные глаза смеялись:

– О праве режиссера на поиск…

До меня дошло: бегая за своей «баскетболисткой», Гаврила сварганил картину левой ногой (что и прежде с ним случалось), но, если в печати промелькнет, что фильм был задуман как-то там особенно, а режиссера, «ищущего в своем творчестве новых путей», постигла неудача, то разве не следует рассматривать ее как своего рода «почетное поражение»? Оценочная комиссия не может, как правило, игнорировать мнение прессы, и после рецензии группу качества, скорее всего, переправят с четвертой на третью, и хоть половину постановочных Гаврила получит…

Я позвонил номенклатурному приятелю, члену редколлегии, рассказал, в чем дело: хороший парень, любовь – по большому счету, а денег, как у всех у нас, – нет…

– Ай-яй-яй! – сказал член редколлегии.

– Надо сделать, – неискренне канючил я: мне так не хотелось писать о каком-то страхолюдном фильме, которого я не смотрел.

– Папа! – сказал газетчик, который всех своих знакомых мужского пола называл «папами», – ответь честно: пусть уж не фильм, но по крайней мере бабу этого режиссера ты видел? Баба наших усилий стоит?

– Стоит, – «объективно» сказал я. Блондинка, студенточка. – И не упустил позлословить: – Это, несомненно, лучшее, что ему удалось в кино!

В трубке послышался хохоток:

– Папа, такие режиссеры – безусловно! – имеют право на поиски и ошибки. Да, да, да! Именно такие ошибки и делают нашу жизнь прекрасной! Твоя статья уже запланирована на понедельник. Обнимаю! – он бросил трубку.

После выступления партийной газеты оценку повысили, знакомые смеялись, мы славно пропили мой газетный гонорар, но Гелия я с тех пор так и не видел…

Мы не были настолько близки, что я должен был разыскать его и попрощаться – перед отъездом. Я вообще забыл о нем, и лишь прожив несколько лет в Нью-Йорке, сняв как-то с полки очередной номер «Континента», вдруг увидел знакомое лицо. Я решил, что обознался, так нет же! Радом с портретом был напечатан текст:

«Зреет во мне ощущение, рождается надежда, что мне суждено стать первой ласточкой. Той, которая возвестит весну свободы моей Родины. Гелий Снегирев».

Я остолбенел: это т о т Гелий? «Гаврила»? шумный выпивоха? член Союза писателей? член партии.

Я начинял свои передачи отрывками из его открытых писем, очерков и рассказов, которые шли и шли на Запад неведомыми путями, и все переспрашивал самого себя: так это тот самый Гелий.

Еще вчера он был нуль, простой советский человек, которого можно сгноить в лагере или уничтожить в «психушке» – кто там хватится. Но Гелий как-то сразу чересчур широко шагнул. Изо дня в день его имя повторяли и «Би-Би-Си», и «Немецкая волна», и «Голос Америки», и «Свободная Европа».

«Ваша конституция – ложь от начала и до конца»! – кто решался т а к разговаривать с ними…

Это было невероятно, непостижимо: Гелий ходил на свободе. Они явно не знали, что с ним делать. Я иной раз думал: может, они и не станут его сажать? Может, они объявят его евреем. Гелия Ивановича. Но разве отчество для них – помеха? Скажут – «Исакович» – и вышвырнут в Израиль.

Может, так и случилось бы, но он перешел последнюю грань. Новое письмо было адресовано Генеральному Секретарю, лично. «Вы политический деятель образца тридцать седьмого года…» Тех, кто затронул генсека, не выбрасывают в Израиль.

У нас, на «Радио Свобода», где за мою бытность они и пальцем не тронули ни одного сотрудника, появился – в качестве гостя – болгарский писатель Георгий Марков, политический эмигрант, постоянно работавший в Лондоне, для «Би-Би-Си». Главной мишенью радиопередач Георгия Маркова был Тодор Живков. Вскоре после возвращения в Лондон – 7 сентября 1978 года (в день рождения болгарского фюрера и, видимо, в подарок ему – от любящей госбезопасности) в сутолоке на мосту Ватерлоо «случайный прохожий» задел Георгия Маркова зонтиком. Охнул Марков: что-то кольнуло в бедре…

Он скончался на четвертые сутки. При вскрытии из верхней части бедра была извлечена крошечная – 1,7 миллиметра в диаметре – металлическая ампула с ядом «рицин».

И другой корреспондент «Свободной Европы», Владимир Костов, тоже писавший о своем генсеке, прогуливаясь как-то по Елисейским полям, вдруг почувствовал укол в спину. Костова, однако, удалось спасти. Желатиновая «пробка», закупоривавшая металлическую ампулу с рицином, – извлеченную хирургом и показанную на телеэкранах доброй дюжины демократических стран, – оказалась дефектной. Она не растаяла полностью при температуре человеческого тела, как это должно было произойти (и произошло при убийстве Маркова), а только подтаяла, и в организм Костова попала лишь незначительная доза ада, содержавшегося в микроампуле.

Я читал письмо, посвященное Брежневу: «Ваша карьера возникла на крови… Ваши руки в крови…» – и хотелось кричать: нельзя! Гелий, этого писать нельзя.

Но разве я жил неотступной мыслью о Гелии. Я жил своей жизнью, заботами и дрязгами. Орал на сына из-за тройки по химии: «Ты живешь в эмигрантской семье и обязан учиться блестяще! Такси захотелось водить. »

Когда пришла весть о том, что Гелий арестован, я воспринял ее, как мы обычно воспринимаем новость о том, например, что кто-нибудь из наших знакомых, будучи неизлечимо больным, попал в клинику, из которой ему, наверно, уже не выбраться… Жаль, конечно. Но ведь иначе и быть не могло…

Недооценивая нашей госбезопасности, я думал, что на допросах Гелия будут бить. Но кроме того, что он арестован, мы ничего не знали. Не знали о том, что в его камере сверкает паркетный пол, что его сытно кормят, что тюремщики исключительно вежливы с арестантом, а за состоянием его здоровья следит специальная медицинская бригада…

Не знали мы и такой подробности: с десятого по двадцать седьмой день голодовки заключенного искусственно не кормили, а когда наконец накормили по всем правилам – с выламыванием рук, наручниками и хрустом крошащихся зубов – он почувствовал в шее – и г л у – и потом, уже мечась на койке в бреду, кричал: «Шприц. Январь. Японский укол. » – а по ногам, вверх от носков медленно полз паралич…

Радиостанции передавали последнее открытое письмо Гелия:

«Леонид Ильич, вы старый человек. Смерть уже задевает вас своим крылом, от вас не отходят врачи… Всю свою жизнь вы прожили ложью. Не в мелочах – соседу и жене вы лгали. Лгали народам – своему и всего мира. Неужели вы так, во лжи, и умрете. »

Но Брежнев в тот год еще не собирался умирать, а Бог не принимал молитв Гелия, который уже просил смерти…

Всего этого мы не знали.

10.

Очередную программу «Хлеб наш насущный», уже записанную на пленку, не пропустили в эфир. События, как это иногда бывает, опередили мой комментарий, и теперь в него необходимо было внести поправки. Телетайп отстукивал экстренное сообщение из Мюнхена:

«В газете «Литературная Украина» напечатана за подписью Гелия Снегирева статья «Стыжусь и осуждаю», в которой, в частности, говорится: «В процессе следствия у меня была возможность всесторонне проанализировать свою преступную деятельность, которая, как я теперь глубоко осознал, нанесла серьезный ущерб моей стране… Из отдельных, связанных с темпами развития нашего общества недостатков, я сделал неправильный вывод о несостоятельности советской системы…»

«Учитывая чистосердечное раскаяние Г. Снегирева, – продолжал строчить телетайп, – следствие по его делу прекращено и заключенный из-под стражи освобожден, так как не является более социально опасным…»

Амбициозному баловню захотелось «стать первой ласточкой, той, которая возвестит свободу»… Слава Богу, легко отделался. Раньше они ведь действительно убивали за такое. Но времена меняются, помягчел режим. Понемногу и они втягиваются в детант. Вот, пожалуйста: обезоружили противника и отпустили с миром…

С такими мыслями я отправляюсь в библиотеку.

– Ага, вот ты где! Давай три доллара…

Передо мной хорошенькая кокетливая москвичка. Здесь работает дикторшей.

– А почему это ты даже не спрашиваешь, для чего я требую у тебя деньги?»

– А с какой стати я должен спрашивать? Захочешь – скажешь.

– Нет, серьезно. Разве ты не слыхал?

– Что такое?

– Никиту уволили…

Она закончила в Москве театральный институт, год или два играла на московской сцене, но ее литературное русское произношение, как и мое, шлифовал – Никита.

Конечно, увольнение для него не трагедия. Он будет получать приличную пенсию; да и «ушли его» в общем-то по объективной причине: радиостанции опять срезали бюджет; ведь у нас – детант…

– Здесь нечем дышать из-за этих «объективных причин»! – говорит актриса, и только теперь я замечаю, что она выглядит как-то не так, что в ее почти юном лице зловеще проглядывает старуха: ее мать? ее бабка? или, может, то была уже поджидавшая ее за углом кокаиновая американская смерть?

– Уходи из этого болота, – советует мне актриса.

– Куда?

– Думаешь, я – не знаю? Тебя видели. Я так обрадовалась, когда мне сказали…

– Чему? Грязная, унизительная работа.

– А эта – не унизительная?

По длинному коридору, приближаясь к нам, идет «один влиятельный американец. Это наш босс, мистер Т. Я гляжу на него и думаю, что, хотя это нехорошо, неприлично и вообще «так нельзя», у меня не хватит душевных сил, чтобы с ним поздороваться…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОДИН ДЕНЬ ТАКСИСТА

Глава восьмая. УТРО С КИТАЙЦЕМ. 7:00 – 10:00

Для водителя такси, у которого в банке лежит тысяча долларов, снять кэб в аренду так же просто, как для безденежного кэбби – устроиться, на работу в гараж. Наперебой, со всех сторон мне делались заманчивые предложения, но, почувствовав, что нужен сразу многим, я стал переборчив.

Восьмицилиндровым «фордам» я отказывал как неэкономичным. Оба предлагавшихся «шевроле» не имели перегородок, а я понимал, что теперь далеко не всегда предстоит мне возвращаться домой засветло: мало ли кто сядет ночью в мой кэб…

Настойчивому «доджу» я высказал напрямик, что он не подходит мне по возрасту: слишком стар, и перспектива таскаться с ним по ремонтным мастерским меня не привлекает.

Отказав всем, я выписал чек на пять долларов и послал в эмигрантскую газету объявление, правдивое в такой же степени, как то, которым я в свое время соблазнился.

«СДАЙТЕ СВОЙ КЭБ В НАДЕЖНЫЕ РУКИ! ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ТАКСИСТ С МНОГОЛЕТНИМ ОПЫТОМ РАБОТЫ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВОЗЬМЕТ В АРЕНДУ НОВУЮ МАШИНУ С ПЕРЕГОРОДКОЙ!»

О том, что объявление напечатано, меня оповестил ранний телефонный звонок. Неуместно томный женский голос мурлыкал в трубке: «А сколько вам лет. Вы женаты. У вас есть дети. »

Выслушав мои ответы, незнакомка сказала, что, по-видимому, мы подойдем друг другу и предложила встретиться на Брайтоне у входа в кафе «Мечта». Никакого недоразумения, однако, не произошло, и вопросы мне были заданы исключительно деловые. Суть в том, что молодые холостяки – самый перспективный контингент бракопосреднических бюро – крайне низко котируются на таксистской бирже труда: это люди непредсказуемых поступков. Долго ли холостяку загулять, надраться, а, надравшись, – разбить машину? Унылый, обремененный семьей тип вроде меня – самый желанный вариант для владельца желтого изба. Такой, хоть и наврет, что всю жизнь водил такси, зато пьяным за руль не сядет.

Мы встретились. Пожилая, с алыми губами на жухлом лице, хозяйка чекера с перегородкой прежде всего дала мне понять, что мы – «люди разного круга» (я далеко не сразу понял, почему это для нее так важно); что ее муж – «столичный архитектор», что она – москвичка и театралка, и потому название корпорации, написанное на дверце кэба – столь необычно.

Название это «TAGANKA TAXI CORPORATION» я видел прежде на дверце машины, на которой ездил Ежик, но я не стал говорить хозяйке, что знаю ее мужа.

На спидометре предлагавшегося мне чекера было меньше тридцати тысяч миль, и нам оставалось лишь договориться о цене да уточнить, где я буду передавать кэб напарнику, но прежде мне пришлось выслушать следующее: хозяйка не хочет сдавать машину двум водителям, которые за год превратят ее в развалюху; и не соглашусь ли я арендовать кэб по сходной цене, по дешевке: 375 долларов – на полную неделю.

Такой вариант не входил в мои планы; ведь я и не думал бросать работу на радио. Однако же за половину недели – если арендовать такси через день или посменно, – полагалось платить «всего» на 125 долларов меньше. Разница, казалось мне, была не так уж велика, а я получал машину в полное свое распоряжение. Если не будет напарника, то не будет и дрязг: кто поцарапал крыло? чья очередь менять масло? Работай, когда хочешь, сколько хочешь. Это и была именно та таксистская свобода, которую только сулил, но не дал мне гараж…

Мы с хозяйкой «ударили по рукам», и за 125 долларов купил я себе целый ворох благ и поблажек. Отныне мне не приходится вскакивать в четыре часа ночи, с гудящей, чугунной головой. Теперь я безмятежно сплю, пока на далеком острове Манхеттен не кончится – будь она трижды проклята! – выматывающая нервы предутренняя гонка. И таскаться через весь город в метро на работу в гараж и после работы – домой мне тоже не нужно, и жена моя не должна ходить за продуктами с коляской. По субботам я устраиваю себе выходной, и мы с женой чинно, как все остальные таксистскис супружеские пары из нашего дома, отправляемся в «своем» чекере – за покупками.

К сожалению, аренда кэба имеет не только положительные стороны. Моя беда – это моя стопроцентная ответственность за все, что случается с машиной.

Однажды ночью кто-то разбил в чекере боковое стекло. Хулиган даже не открыл дверцу, не полюбопытствовал заглянуть внутрь: он нашел бы под сиденьем мою монетницу, в которой всегда долларов на десять мелочи, блок сигарет, изящную авторучку, которую подарил мне сын, но все это было ему не нужно. Он разбил окно «просто так»…

– Мне досадно, что такое случилось, но я ни в чем не виноват, – сказал я хозяйке, имея в виду, что не должен, по-видимому, платить за стекло, и услышал в ответ:

– Я тоже не виновата…

Хозяйка подразумевала, что платить придется все-таки мне. Компромисс: разделить нечаянный убыток пополам она тоже отвергла. В денежных вопросах столичная театралка была совершенно бескомпромиссна. Стекло обошлось мне в пятьдесят долларов.

– Неужели вам не совестно так поступать с человеком, который на вас работает? – спросил я свою соотечественницу. – Ведь ваш муж тоже водит такси, и вы знаете, какой это труд.

– Именно поэтому я так и поступаю, – отвечала хозяйка. – Если бы я сбросила вам двадцать или сколько там долларов, их пришлось бы отрабатывать моему мужу. А его, извините, я жалею больше, чем вас…

С тех пор, после памятного этого случая, я каждое утро, едва проснувшись, первым делом выглядываю в окно. Мы не оговаривали с женой Ежика, вернет ли она мне залог, мою тысячу долларов, – если чекер угонят; но лучше, чтоб до спора на эту тему дело не дошло… Лишь убедившись, что кэб, украшенный яркой «пилоткой» рекламы стоит на месте, я направляюсь в ванную. Однако и умываясь, и глотая горячий кофе, я всей душой – там, внизу, с хозяйкиным чекером: не случилось ли с ним что-нибудь за ночь? Не свинчено ли боковое зеркальце? Не сняты ли колеса? Таких подробностей с девятнадцатого этажа не разглядишь. Поэтому окончательно я успокаиваюсь, уже спустившись к машине и внимательно осмотрев ее. Так было и утром того дня, о котором я собираюсь рассказать поподробнее.

К чекеру никто не прикасался, все было в полном порядке, и свой первый доллар я получил, как обычно, еще до того, как завел мотор: когда подметал в машине, вытряхивал окурки из пепельниц и протирал стекла. Подняв по привычке заднее сиденье, я извлек из пыльного ящика россыпь оброненных пассажирами пятаков, двадцатипятицентовую монету и сабвейный жетон… Думал ли я, проделывая все это, о китайце? Едва ли… Если я вообще был способен о чем-нибудь думать после вчерашнего, пятнадцатичасового рабочего дня, то, наверное, – о деньгах… О том, что, когда оторвал голову от подушки, я был уже должен хозяйке 17 долларов 84 цента. Ну, и, конечно, о том, что, пока я спустился к машине, прошел еще час, и, стало быть, мой долг возрос до 20.07… Что за арифметика. Очень даже простая.

Люди, которым не приходилось арендовать желтый кэб, редко задумываются над такой очевидной истиной, что в неделе – 168 часов. Если разделить сумму моей арендной платы – 375 долларов – на 168 часов, получается, что я плачу хозяйке 2.23 в час. Каждый час. И когда сплю. И когда ем. И когда отправляюсь с женой за продуктами. И сейчас, когда порожняком жму по шоссе в Манхеттен.

Аренда кэба – жестокая штука. Да, я свободен и могу выехать из дому, когда мне вздумается. Могу совсем не поехать на работу. Никто меня не понукает. Но не в моих силах остановить тот, второй, счетчик – в кошельке хозяйки, который неумолимо, по четыре цента в минуту, по 2.23 в час все наращивает и наращивает мой долг. И пока этот долг не будет перекрыт, пока не оплачена стоимость сожженного за день бензина – имею ли я право вернуться домой? Мою жизнь: соотношение часов отдыха и труда – контролирует доллар.

Чекер бежит по шоссе. Хозяйкин счетчик тикает, а свой – когда я еще включу.

Почему я еду порожняком? В Бруклине пассажира в город искать бесполезно. Первое время я делал по утрам небольшой круг и проезжал по Брайтон Бич авеню в поисках клиента. И случалось, меня останавливали. Но с той поры как я вернулся в такси, все четыре дверцы моего кэба постоянно защелкнуты замками, и прежде чем открыть их, я спрашиваю человека, который меня остановил: куда вам ехать?

Люди сердятся, и, честное слово, я их понимаю, и мне не надо напоминать, что по правилам Комиссии такси и лимузинов за этот вопрос полагается… Но жизнь упрямо твердит и твердит свое: чем строже соблюдает кэбби установленные для таксистов правила, чем больше боится он жалоб, полиции, инспекторов, тем меньше он привозит домой денег.

В Манхеттене пассажиры на короткое расстояние – это твердый заработок, их много: один выходит, другой садится. Пассажир на короткое расстояние в любом другом районе – это потеря времени. Жители Брайтона редко позволяют себе истратить на такси больше пятерки. В кэбе они обычно добираются в те уголки Бруклина, куда не ходят автобусы. Подобные поездки лишь уводят меня от шоссе.

Утренний клиент с Брайтона в город мне не попадался ни разу, и единственное, что запомнил я после всех бесполезных заездов на Брайтон, была зловещая картина уничтоженного ночным пожаром магазина «Дары океана»… Каким образом мой приятель сумел предсказать и финансовый крах, и последующий ход неудачливых предпринимателей?

О чем еще я думал в то утро? Казалось бы, уж теперь-то, приближаясь с каждой минутой к Манхеттену, не мог же я не вспомнить о китайце?

Сложный вопрос. Вероятнее всего, было так: где-то краешком сознания видел я и китайца, но д у м а л о деньгах…

В первую пробку я попадаю перед въездом на Бруклинский мост. Река машин остановилась над Гудзоном, за которым открывается классический вид на Уолл-стрит, знакомый даже тем, кто не бывал в Нью-Йорке: по открыткам и фотографиям. В темной воде колышутся светлые громады небоскребов…

Однако из всех таксистов, застрявших сейчас вместе со мной у Бруклинского моста, лишь меня одного радовала эта картина, а на других кэбби вы и смотреть не стали бы, отвернулись: ну, мол, и морды. Вот, в соседнем ряду, тоже в чекере, остервенело колотит кулаками по рулю жирный, заросший щетиной араб; в Манхеттен он рвется, а мы – еле ползем…

А вот пожилой итальянец с искаженным от злобы лицом давит и давит на гудок, и его желтый «форд» с черной зияющей дырой вместо передней фары ревет, как раненый зверь… Зачем и кому он сигналит? Неужто от его гудка – рассосется пробка.

А вот русский, сосед мой, наши «тачки» часто ночуют рядышком, – что вытворяет! Едва справа ли, слева ли от него тронется ряд машин, как он тотчас же пытается в этот ряд вскочить! Разве можно так? Покалечит ведь кэб, придется чинить, платить… Нет, невтерпеж ему – в Манхеттен, в Манхетген.

Понять их, конечно, можно: каждый таксист помнит о ненавистном втором счетчике – банка, ссудной кассы, ростовщика. Оттого-то, застряв в пробке, они и не находят себе места…

«Они»? А ты исхитрился хозяйкин счетчик выключить?

Как тут исхитришься? К тому времени, когда я застрял у моста, мой долг уже превысил 21 доллар. Просто я не позволял себе так распускаться, и, наблюдая за другими кэбби, испытывал даже некоторое чувство превосходства над ними, поскольку никто из них не мог знать, как сложится у него нынешнее утро, а у меня был китаец…

Как нелепо выглядит поведение таксиста со стороны – поднимала меня волна разыгравшегося самомнения. Ну, для чего, если трезво рассуждать, прут они сейчас в город? Ведь одновременно с нами по двенадцати мостам и четырем туннелям туда, на остров Манхеттен, вливаются сотни тысяч машин. Попав наконец в центр, все эти кэбби опять окажутся в заторах, и им тут же захочется во что бы то ни стало – вырваться из Манхеттена.

Куда? Само собой – в «Кеннеди».

Честные кэбби, вроде меня, целыми днями рыщут по городу, как голодные волки. Мы не гнушаемся любой добычей. В лавах улиц, в штреках авеню мы добываем свои гривенники и пятаки, но при этом всегда, всегда ищем блудливым взглядом – аэропорт!

Каким образом выискивает кэбби в уличной толпе пассажира, спешащего к самолету? Никакой мистики в этом нет, и чтением мыслей мы не занимаемся. В глазах человека, поднявшего руку, я не пытаюсь подметить взволнованность перед дальней дорогой. Но если, сворачивая с улицы на авеню, кэбби видит сразу, скажем, пятерых «голосующих» клиентов и слышит одновременно пять окриков «Такси!», он ни за что не сделает ошибки. Если только кто-нибудь из этих людей едет в аэропорт, я возьму именно его! Даже при условии, что выгодный пассажир вовсе и не пытается меня остановить, а прощается с кем-то по телефону…

Меня будут звать со всех сторон, но я подъеду к телефонной будке и, опустив стекло, буду смиренно ждать, пока клиент, еще продолжая разговор, не встретится со мной взглядом. И тогда – взглядом! – я спрошу его: «Вам нужен кэб?». И клиент благодарно кивнет в ответ и, прикрыв трубку рукой, спросит:

– Отвезете меня в «Кеннеди»?

– Конечно, сэр, – безразлично-вежливым тоном отвечу я, прожогом выскакивая из машины и лихорадочно: скорей! скорей! – запихивая в багажник – что. Разумеется – чемодан! Разве я остановился бы возле телефонной будки, если бы рядом с нею на тротуаре не стоял чемодан.

На несколько кварталов вперед вдоль правой и левой бровки простреливает перспективу авеню мой натренированный глаз, реагируя исключительно на багажную кладь. Оклеенные дерматином, похожие на чемоданы футляры звукодинамиков, музыкальных инструментов и всякой электронной аппаратуры не сбивают меня с толку. Я быстро научился их распознавать. Плохо то, что самые настоящие чемоданы сплошь и рядом оказываются блесной, на которую сдуру бросается желтый хищник. Схватишь такой чемодан и – не вырвешься…

Вот брызнул дождик, и мертвая для таксиста улица мгновенно превратилась в лес поднятых рук. Полчаса перед этим никто не останавливал мой кэб. Но едва первые капли упасти на асфальт, как все сразу вспомнили обо мне. Теперь мой кэб нарасхват! Прехорошенькие девчушки стучатся ко мне во все окошки, гранддамы заискивающе мне улыбаются, недоступнейшие господа фамильярно подмигивают, сулят мне по два и даже по три доллара сверх счетчика. Как в данной ситуации должен я, по-вашему, поступить? Кого из них – впустить в кэб?

«Эй, чекер, какой-то неподобающий, непристойный, прямо скажем, ты задаешь вопрос, – скажет строгий читатель, из тех, что не раз совестили меня за поездки в аэропорт через мост Трайборо. – Кто дал тебе право выбирать клиентов? Ты обязан обслуживать всех подряд и уж будь любезен…»

– Фигу вам с маком! Как только начинается дождь, я одновременно с «дворниками» включаю сигнал «НЕ РАБОТАЮ». Теперь я никого не беру!

«То есть, как это – „никого“? Неужто совесть позволит тебе не взять, скажем, эту барышню-»стрекозу», очутившуюся под плачущим небом – в одном платьице. «

– А вы случайно не помните, чему учил князь Талейран молодых дипломатов?

«Погоди, кэбби! При чем тут князь Талейран? Речь идет о твоем самого скверного пошиба хамстве».

– Нет уж, если забыли, то позвольте напомнить. Этот французский министр, надоумивший своего короля продавать Америке оружие для войны с Британской короной, этот величайший из дипломатов, воспитывая молодых, не уставал повторять: «Никогда не поступайте согласно первому движению души, ибо оно – самое благородное…»

«Фу! – скажет интеллигентный читатель. – Вот уж, действительно: так завраться может только нью-йоркский кэбби! До чего же противный народец; что за исторические параллели – по такому ничтожному поводу…» – И явственно вижу: пухлый мой томик скользит по поверхности журнального столика и – падает на пол…

Ну и плевать!

Но что это: и кроткая секретарша, дважды опоздавшая по моей вине, и «забытый папа», поразивший меня своей выдержанностью, и морячок с девушкой из моего первого таксистского дня, и бескорыстный профессор Стенли, который учил меня водить машину – все американцы, к которым я проникся неподдельной симпатией, хмурятся и осуждающе качают головами: «Как же ты можешь так поступать? Неужто ты проедешь мимо этой бабули? Глянь: злой ветер спицами наружу вывернул ее зонт. Старушка промокла до нитки. Нет, парень, зря, выходит. говорили мы тебе дружеские слова. Скверным на поверку ты оказался фруктом. Не удивимся мы, если ты скажешь, что тебе и на всех нас плевать…»

Нет, друзья мои. Хоть вы и отрекаетесь от меня, такого я вам не скажу. Иные для вас найду я слова: «Сытый голодного не разумеет»… Думаете, мне не хочется быть добрым? Думаете, мне приятно оставлять людей под дождем? Но если я сейчас пожалею «бабулю», кто потом пожалеет меня?

Кончится дождь, и опять мой кэб никому не будет нужен. И снова буду колесить я по полчаса в поисках двухдолларового пассажира.

Промелькнет длинный день, на землю опустится ночь, уснет Нью-Йорк, и я останусь один на безлюдных улицах. Как я могу вернуться домой, пока не отработаю 62.50 – ежедневную стоимость аренды желтого кэба? А бензин? А для себя как минимум тридцать-сорок долларов должен я сделать или не должен? А чтобы заработать такие деньги (при тарифе 70 центов за милю), таксисту надо накрутить на спидометр примерно 140 платных миль. Далеко не всегда успеваю я сделать их и за 15 часов…

Расхватанные такси, лес поднятых рук – это мой единственный шанс выловить из уличной толпы пассажира в аэропорт, сделать двадцатку одним могучим ударом!

– Но разве все кэбби так поступают? – спросит мистер Форман, справедливый таксистский начальник, и его не обманешь: он-то знает…

Нет, мистер Форман, не все.

Ага! Значит, ты был еще хуже, чем остальные таксисты! Я был хуже многих, и – лучше многих…

Слово «кэб», – если покопаться в словарях, если кроме «Вэбстера» заглянуть еще и в «Оксфордский», – имеет в английском языке целый ряд значений, помимо главного: «наемный автомобиль». «Cab» – это и перевод по подстрочнику, и обман экзаменатора – шпаргалка, а глагол «to cab» – совсем уж блатной, жаргонный смысл которого – «заниматься карманными кражами»… Ну, а я – простаков не грабил; иностранцам не заявлял, что сумму, выбитую счетчиком, должен оплатить каждый из пассажиров в отдельности; не взимал незаконных поборов за пользование багажником; но в аэропорты, был грех, избегал ездить самым коротким из центра маршрутом – по мосту Квинсборо, а все норовил махнуть на мост Трайборо с тем, чтобы газануть потом по широкому, стремительному Гранд-шоссе, превращавшему каждый рейс в праздник (хотя этот, м о й, праздник обходился клиенту в лишние два-три доллара); да еще иной раз баловался я и сигналом «НЕ РАБОТАЮ», когда все остальные желтые кэбы, находившиеся в моем паче зрения, оказывались занятыми, и я был уверен, что первый же чемодан достанется мне.

Еще минутка терпения, уколов совести, еще парочка злопыхателей запишет мой номер, и я – уйду в «Кеннеди»!

Есть! Вот он – долгожданный, желанный! Сопровождающий чемодан старичок даже не надеется, что попадет в такси под усилившимся ливнем. Прижался к газетному киоску спиной, и во всей его фигуре обреченность. Он, миляга, и не догадывается, что единственный свободный кэб под сигналом «НЕ РАБОТАЮ» продирается по запруженной авеню к нему, и только к нему! Что я углядел его чемодан.

Я останавливаю чекер у газетного киоска таким образом, чтобы никакой случайный пассажир не смог бы сесть в кэб, и только тогда открываю автоматический замок. Чемодан погружен, счетчик включен, машина тронулась, и тут коварный старикашка вонзает в мою доверчиво подставленную спину нож:

– Челси!

Я проглотил блесну… Мало того, что поездка – трехдолларовая, в скоплении машин она отнимет уйму времени. Чемодан, сыгравший со мной такую неуместную шутку, ездил, как теперь выясняется, в мастерскую: ручка, видите ли, у него оторвалась…

Как улыбка женщины, многообещающи и обманчивы чемоданы. По утрам они чуть ли не через одного сопровождают своих владельцев в офисы с тем, чтобы отправиться в аэропорт во второй половине дня… Так что со всеми ухищрениями и натренированным взглядом не каждую неделю удавалось мне попасть в «Кеннеди»…

– Что ж, – скажет тут самый взыскательный и самый дорогой моему сердцу читатель. Тот, который в с е понимает. Тот, который сам не один год прожил за баранкой такси, – Значит, ты покамест не стал настоящим кэбби…

Значит, не стал.

– Ну, а почему же ты не договаривался с хозяевами едущих в офис чемоданов, что подберешь их во второй половине дня и отвезешь в аэропорт? – спросит иной прыткий знаток желтого бизнеса. Но это уже несерьезно. Как это – «не договаривался»? А откуда же взялся китаец? С неба он, что ли, свалился.

Китаец оказался в моем чекере накануне, под вечер, когда, потеряв уже всякую надежду попасть в аэропорт (после шести это редкость), я решил еще разок прочесать Парк-авеню и включил сигнал «НЕ РАБОТАЮ». Час «пик» вот-вот должен был утихнуть. но десятки рук все же ко мне тянулись, а я не замечал даже самых отчаянных, что чуть не бросались под колеса, как вдруг на углу Шестьдесят первой улицы заметил на противоположной стороне – чемодан! Воровато оглянувшись: ни полиции, ни встречных машин не было – сделал разворот против стрелки одностороннего движения, выскочил из чекера и схватил поклажу…

Узкоглазый владелец чемодана благодарно кланялся; но когда я включил счетчик, звезданул меня по затылку:

– Тат!

Было ясно, что дело мое плохо, но надежда в душе еще шевелилась. Таксисты любят непонятные слова: за ними кроются неведомые дали малоизвестных городков в Нью-Джерси, в Вестчестере, двойная плата…

– «Тат» – это город в Лонг-Айленде? – спросил я наудачу.

– Но лон-айлен. Тел Тат…

Поняли вы что-нибудь? А я, как ни тягостно было, понял. Фибровому китайскому чемодану оказался не по карману дорогой отель «Ридженси», и он эвакуировался с Парк-авеню на Седьмую, в гостиницу подешевле – в «Тафт». Я был удручен, но тем не менее строжайше допросил китайца. Прилетел он в НьюЙорк, как было установлено, всего на один день, и завтра черти понесут его куда-то дальше. Из какого аэропорта? Простите, но это детский вопрос. Разве, застряв в пробке у Бруклинского моста, стал бы я смотреть свысока на всех остальных кэбби, если бы мой китаец собирался в «Ла-Гвардию».

Когда дознание было закончено, оставалось только внушить клиенту, что не он мне, а я ему нужен позарез. Но это для кэбби – сущие пустяки. Я наплел китайцу, что завтра в Америке праздник – день рождения президента Форда, и потому ни автобусы, ни такси не работают. Однако поскольку я лично китайцев очень уважаю, потому что они хорошие люди (опять улыбки), то так уж и быть, отвезу его утречком в «Кеннеди», чтоб он не опоздал к самолету, причем, заеду за ним бесплатно (опять поклоны), но он должен дать мне – тут китаец не на шутку испугался и успокоился лишь тогда, когда до него дошло, что требую я не денег, не задаток, а всего-навсего – визитную карточку…

Карточку бизнесмен с Тайваня мне дал, и теперь, перевалив наконец через Бруклинский мост, я вертел ее в руках и поглядывал на часы. К половине девятого мой кэб оказался на углу Хаустон-стрит. Китайца я должен подобрать в девять, а излишек времени лучше всего истратить на то, чтобы вымыть машину.

Я свернул к мойке, и пока мыльная пена и острые струи смывали с чекера недельную грязь, подсчитал, что к девяти часам, когда китаец сядет в машину, мой долг хозяйке достигнет 22 долларов 30 центов. Но это не беда. Китайца я поволоку через мост Трайборо, и вместе с чаевыми требуемая сумма наберется.

Пока я проделывал эти вычисления, трое мексиканцев вытирали тряпками чекер. Без сочувствия глядеть на них было нельзя. Всегда на ветру, всегда мокрые… Любой из этих, н е л е г а л ь – н ы х иммигрантов был бы рад поменяться со мной местами: стать водителем желтого кэба. Я бросил монету в лейку, на которой было написано «Спасибо», и, устыдившись своей скаредности, добавил еще одну… За все заплатит китаец. Я пообещал, что заеду за ним бесплатно, но возить бесплатно свой фибровый чемодан он будет у себя на Тайване. На сей раз за чемодан в счет будет поставлен доллар. Не имею права? Ничего. Чем меньше кэбби рассуждает о мировой справедливости, тем больше он зарабатывает денег…

По Пятьдесят первой улице я выехал на Седьмую авеню, поставил чекер у входа в отель «Тафт», впереди двух дожидавшихся работы такси, и показал визитную карточку негру-швейцару.

Швейцар кивнул, ему, мол, все равно. Куда важней для меня было сейчас то, как поведет себя таксист, чья очередь была первой. Ведь именно ему предстояло отдать выгодного пассажира водителю, который специально за этим пассажиром приехал. Рослый голубоглазый американец вполне мог предъявить претензии на моего китайца, если и не по праву, то – силой. Но таксист этот не стал нахальничать, а вот стоявший за ним дед с торчавшим из уха слуховым аппаратом зашкандыбал ко мне – выяснять отношения:

– Почему ты тут стал?

Молча показываю визитную карточку.

– По договоренности, – сообразил старик. – Куда поедешь?

– В «Кеннеди», папаша, в «Кеннеди», – покровительственно отвечал я.

Дед вздохнул, завидуя чужому счастью, и поплелся обратно.

– Такси! – из дверей отеля выпорхнули две черные девчонки.

– Я не работаю, – сказал водитель-американец.

Черный швейцар достал из кармана свисток; он состоял в преступном сговоре с голубоглазым янки.

Мимо катили пустые кэбы. Белые водители, черные водители не хотели брать черных девчонок. От обиды у них вытянулись лица. Но доллар, который черный швейцар намылился получить с белого кэбби, дожидавшегося клиента в аэропорт, был сильнее расовой солидарности…

Мне случалось видеть драки таксистов и, бывало, жесткие. Но такого зрелища я еще не видал: с глухим рыком ссохшийся старичок ринулся на голубоглазого, по сравнению с ним – великана! И – кулачонком его, кулачонком: «Работать не хочешь!» – кричит старичок и дерется…

Рослый кэбби не знал, куда деваться. Ответить он боялся. Стоит ему ненароком задеть старичка – тот рассыплется. Он уворачивался, убегал, а старик наседал. У отеля собрался народ, все смеются. Таксист сообразил, наконец, спрятаться в своем кэбе, закрылся изнутри, а старик тарабанит по крыше:

– Убирайся отсюда!

Откуда-то из-за спин зевак возник полисмен. Белый. Понимающе глянул на черных девчонок, и тяжелая дубинка коснулась дверцы кэба… Стало тихо, таксист опустил стекло.

– Ты возьмешь работу? – спросил полисмен. – Предупреждаю: если ты скажешь хоть слово…

Лязгнул, открываясь, автоматический замок, швейцар поспешно распахнул дверцу.

– Мы не поедем с ним! – негодовали девчонки.

Дубинка коснулась капота:

– Убирайся! – и кэб исчез…

– Возьми работу! – повернулся полисмен к старику, но дед, скандалист, уперся руками в бока:

– А ты со мной так не разговаривай! Я тебя не боюсь. Я в тридцать первом году, бывало, дрался с тремя такими, как ты, – старик стал считать, загибая пальцы. – С полисменом. С диспетчером. С менеджером. Когда кэбби возвращались в гараж, они каждый вечер поджидали нас, чтоб отобрать деньги. Но если после целого дня работы у меня в кармане был всего один доллар, я его им не отдавал: меня дома ждали голодные дети. – Старик кивнул в сторону съежившихся девчонок. – Конечно, я их возьму. Но не потому, что испугался твоей дубинки, а потому, что я никогда не выбираю работу!

Старик указал на меня:

– Вот еще один «артист» дожидается «Кеннеди». Только в Кеннеди он поедет. А я – всех беру!

Словно лужа бензина, в которую бросили спичку, вспыхнула аплодисментами толпа.

Девчонки уселись в машину, полицейский шагнул ко мне. Я предъявил визитную карточку китайца.

– Сейчас проверим! – заюлил швейцар. Теперь он выхватил у меня карточку и скрылся в вестибюле.

Было четверть десятого. Ну, китаец, держись! Чрезвычайный Таксистский Трибунал, совещаясь на месте, определил: за опоздание, за разгильдяйство и нервотрепку приговорить тебя к высшей мере наказания – к Кольцевой дороге! Ты, голубчик, теперь поедешь по Западному шоссе; мы нырнем в туннель Баттери и почешем по берегу океана вокруг всего Бруклина. 26 долларов на счетчике гарантированы! Подсудимый, вам приговор понятен.

– Он уехал, – прервал швейцар бесстыдные мои фантазии.

– Не может быть! – взвился я.

– Выписался в шесть утра и уехал…

Вот тебе и «договоренность»… Вот тебе утренний «Кеннеди», Кольцевая дорога – еще один мыльный пузырь… Только долг хозяйке оставался объективной реальностью.

Солнечные блики лежали на тротуарах, час «пик» кончился. В десять часов я отвалил от «Тафта» – пустым.

Глава девятая. КЛАД ПОСРЕДИ ПАРК-АВЕНЮ. 10:00 – 17:00

Наконец-то докопались мы до правды. А то слишком уж я расхвастался. И прибаутки у меня таксистские, и психология, и замашки – все это пыль в глаза. До настоящего кэбби мне было пока далеко…

Работы на улицах нет. И еще часа два-три не будет. Об отрицательном балансе лучше не вспоминать. Дайте мне Бронкс, Гарлем, Бруклин – я поеду, куда угодно!… Минут двадцать пришлось мне отстоять в очереди у Пенсильванского вокзала, прежде чем получить первого в этот день пассажира:

– Отель «Доралл».

Уже не новичок, я помнил, что пока «загорал» у «Тафта», на остров Манхеттен влилось не менее миллиона машин. Самое сильное скопление их поджидает меня в улицах – от Сорок второй и выше. Поэтому я выехал на Парк-авеню по Тридцатой и юркнул в туннель, проложенный под зданием «Пан-Ам».

Это была простая работа, но и выполнил я ее безупречно: обошел пробки, выиграл минут десять и тем самым сберег своему клиенту полтинник. На углу Пятидесятой улицы я остановился:

– Отсюда вам лучше пройти пешком. Всего один квартал.

– Нет, вы уж пожалуйста…

– Там затор, мы потеряем четверть часа.

– Сэр!

Черт с тобой. Поворачиваю направо и немедленно застреваю. Счетчик тикает, мы стоим…

Сказать по совести, предложил я своему клиенту прогуляться не потому, что его деньги для меня – святыня. Квартал Пятидесятой улицы между Парк-Авеню и Лексингтон – уникальное для таксиста место. В этот квартал нужно въезжать пустым. Здесь расположен грузовой подъезд отеля «Вальдорф-Астория», предназначенный исключительно для постояльцев с багажом – приезжающих или уезжающих, – чтобы груды чемоданов не портили вид у центрального входа знаменитой гостиницы. И хотя таксистам не разрешается тут стоять, хотя их вечно гоняет полиция, проходя или проезжая по Пятидесятой улице, вы всегда увидите несколько желтых машин: они поджидают пассажиров в аэропорт…

Не доехав метров десять до грузового подъезда, стоя в заторе, я видел три желтых кэба: среди них не было чекера. А что, если в эту самую минуту там, в старомодном лифте с литыми медными ручками, спускается компания из пятерых бизнесменов, спешащих в «Кеннеди». Ни в одном из кэбов, караулящих у подъезда, разместиться они не смогут…

Счетчик тикает, мы стоим. 2.45. На светофоре на Лексингтонавеню загорелся зеленый свет, но мы не движемся. 2.55.

Из подъезда доносится свист, и в мое сердце входит тупая игла.

– Сэр, зачем вы напрасно, – говорю я, – теряете деньги и время? До гостиницы «Доралл» полминуты ходьбы…

2.65. В зеркале заднего обзора – молодое, искривленное ухмылкой лицо. Мой пассажир не из тех, кто позволит какому-то кэбби командовать. Свист повторяется, но ни одна из желтых машин не трогается с места, и я понимаю, что это значит…

Это значит, что, не выпуская свистка изо рта, швейцар широко развел руки – нужен «большой кэб»! Я не вижу швейцара, не вижу его жеста, но я знаю, что происходит внутри грузового подъезда…

– Сэр, вы же слышите: там зовут чекер. Люди опаздывают на самолет…

Машины тронулись, мы проезжаем мимо… Это последний мой шанс! Я нажимаю на тормоз и оборачиваюсь. Я смотрю на своего клиента в упор. 2.75. Он ведь все равно не дотянет до своей гостиницы. Он ассигновал на поездку три доллара, и сейчас нарочно, назло мне тянет время, пока счетчик не съест мои чаевые: брать сдачу ему все же неловко… 2.85. Сзади сигналят машины, и я вынужден проехать еще несколько метров, освободившихся в моем ряду…

– Чекер! – кричит швейцар, но – поздно. Даже если мой пассажир и отпустит меня теперь, я уже не смогу подать назад и попасть в подъезд. Машина позади уперлась своим бампером – в мой, я заперт…

2.95. В кормушке шуршат деньги. Иронический молодой человек заранее приготовил три бумажки по доллару, а у меня в кулаке уже зажаты пять монет по одному центу: – Эй, ты забыл взять сдачу! – кричу я и швыряю медяки на асфальт…

Зеленый свет, нужно трогать.

– Чекер! – орет швейцар.

Ну и денек…

Все жестче и жестче скопление машин на улицах. Даже при включенном счетчике ездить по городу со скоростью пять миль в час – не удовольствие, еще тяжелей пробираться сквозь толпы обтекающих кэб пешеходов, но совсем невыносимо торчать в заторах пустым. К полудню заработал я долларов 18, а сил уже не было никаких.

Двигаясь на север по Парк-Авеню, по направлению к Центральному вокзалу, я включил «НЕ РАБОТАЮ». Это было глупо, потому что никто не покушался на мой чекер, но я твердо решил добраться до какой-нибудь «обжорки», выпить кофе и передохнуть. Я уже собирался свернуть на Сорок вторую улицу, как вдруг кто-то постучался в окно… Ну что тебе от моей души нужно?

Пожилой бруклинский еврей. Такие обожают беседовать с кэбби. О чем мне с тобой говорить. Нет, открой ему окно! Да еще – правое, до которого дотянуться невозможно. Мне пришлось лечь на сиденье, чтобы покрутить ручку и опустить стекло.

– Что надо? — лежа спрашиваю я.

– Хотите поехать в «Кеннеди»?

Только теперь я – болван! – заметил, что он держитит в руках портплед. Ох, моя профессиональная интуиция!

– Конечно, СЭР!

– Я потому спрашиваю, что у вас включен сигнал «НЕ РАБОТАЮ».

– Спасибо, что напомнили: я просто забыл…

Хитрая, всепонимающая улыбочка:

– Я так и подумал…

А портплед-то уже на переднем сиденье! Только почему свет моих глаз, нечаянное мое спасенье в потрепанных брюках с мешками на коленях, не садится в кэб? Тревожно мне от этого: ну, как передумает.

– Станьте за углом и подождите меня пару минут: я предпочитаю платить в складчину…

– В складчину – с кем?

– С попутчиками…

Свихнулся ты, что ли, дорогуша?

– Где же вы их возьмете?

– Здесь.

Хотя клиент плел какую-то несуразицу, я послушно отъехал и остановился за углом. Не знаю, может, вы способны постигнуть полет этой мысли? Стоят на улицах орды спешащих к самолетам путешественников и ждут-не дождутся, пока явится некий предприимчивый тип в неглаженных брюках и пригласит их составить ему компанию, чтоб добраться на такси в аэропорт за полцены? Так это понимать?

Но с какой стати я должен что-то понимать, если портплед – у меня? И время работает на меня. Пусть прогуляется по улице, поспрашивает. Самолет-то не будет ждать, пока этот обалдуй найдет попутчиков. Никого он, разумеется, не найдет, вернется и – поедем…

Однако, хотите – верьте, хотите – не верьте, предприимчивый тип вернулся с д в у м я! пассажирами… Если бы он вынул из своего портпледа живого верблюда, это не произвело бы на меня равносильного впечатления. Обратился же ко мне этот организатор групповой поездки так, словно ничего необычного не произошло. Джентльмены поедут в «Ла-Гвардию» и заплатят по пять долларов. Он заплатит еще десять, О’кэй?

Я не ответил. Жестом велел им всем садиться в кэб, и мы поехали…

Какой дорогой?

Разумеется, по мосту Квинсборо.

Через сто светофоров?

А за каким лешим потащился бы я на Трайборо – накручивать на счетчик лишние полтора доллара, зная заранее, что мне их все равно не оплатят? Если за рейс назначена твердая цена, кэбби всегда поедет самой короткой дорогой.

Но ведь ты же сам какие слова говорил про маршрут по Гранд-шоссе – «любимый», «стремительный», «праздник»…

Все так. Только эти мои слова наполняются содержанием лишь при условии, что «любимый», «стремительный» приносит парочку липших долларов. От них и на душе – праздник…

Так что же, ты ехал молча? Не сказал пассажирам приветливого слова?

Нет, не сказал.

И ни о чем не спросил сидевшего рядом с тобой волшебника? Каким образом нашел он двух попутчиков?

Нет, не спросил. Спугнуть боялся. Выжидал. Кто знает: может, он при посторонних не захочет сказать. Да и не очень-то верилось в чудо. Мало ли какие бывают совпадения. Однако, когда в «Ла-Гвардию» те двое, что ехали на заднем сиденье, выйдя из чекера, кивнули на прощанье друг другу и разошлись в р а з н ы е с т о р о н ы – я почувствовал, что мне нечем дышать. Меня било, как в лихорадке…

Мой пассажир, оказывается, не случайно набрел на этих двух попутчиков, а нашел каждого из них п о о д и н о ч к е. Таких совпадений не бывает! Но, если по какой-то неизвестной причине туда, на юго-восточный угол Парк-авеню и Сорок второй улицы, действительно, стекаются пассажиры, направляющиеся в аэропорты, – тогда вся моя таксистская жизнь изменится! Тогда выискивание чемоданов, черные пятнадцатичасовые рабочие дни – все это немедленно станет прошлым.

Я вытер выступивший на лбу пот и игриво подтолкнул локтем сидевшего рядом пригорюнившегося еврея:

– Ну-ка, признавайтесь!

– В чем?

– Каким образом вы нашли этих двух «ла-гвардейцев»?

– А что тут особенного? Я всегда так делаю…

Понимаете: тысячи таксистов изо дня в день, с утра до вечера рыщут по Нью-Йорку в поисках пассcaжира в аэропорт и ведь не всегда находят, а он «всегда так делает» и – «что тут особенного»?

– Вы считаете меня дураком?! – еле сдерживая злобу, брякнул я, а этот вытаращился на меня ч е с т н ы м и глазами:

– Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь..

Скользкий тип!

– Почему эти двое там оказались?

– Откуда мне знать. Я вообще живу не в Нью-Йорке, а в Олбани. Здесь бываю проездом…

Темнит, выкручивается…

– Допустим. Но сами-то вы, что делали на углу Парк-авеню и Сорок второй улицы?

– Покупал билет.

– Какой билет?

– На самолет, в Израиль…

Осторожненько, словно ловя бабочку редчайшей красоты и боясь повредить ее нежные крылышки, я прикоснулся к тайне.

– А те двое тоже покупали билеты на самолет?

– Там все покупают билеты…

Дивная бабочка затрепыхалась в сомкнутых ладонях… Эврика! Значит, где-то там, на углу Парк-авеню и Сорок второй улицы расположены городские АВИАКАССЫ.

Пассажир мой тоже смекнул, что сообщил мне нечто исключительно важное и растревожился:

– А почему тебя все это так интересует?

Сказать ему, что теперь я буду работать, как все нормальные люди, по 9-10 часов? Что вставлю, наконец, зубы. Вообразите себе эту сценочку: таксер, мурло, со слезами на глазах благодарит клиента: вы, дескать, сэр, не догадываетесь, что сейчас для меня сделали. А «сэр», расчувствовавшийся от того, что облагодетельствовал беднягу (сэкономив одновременно десяточку на поездке в «Кеннеди»), похлопывает кэбби по плечу и при этом нравоучительствует: люди, мол, должны помогать друг другу… Черта лысого я ему откроюсь!

– Извините, мистер, но мне в общем-то все равно, кто и в какой кассе покупает билеты. Я просто так спросил, чтобы вас развлечь… Расскажите-ка лучше, если не секрет, зачем вы летите в Израиль?

Не очень-то он мне поверил, но приосанился и сказал:

– Я часто там бываю. Я оказываю государству Израиль помощь…

Последние слова он произнес с таким важным видом, что я рассмеялся. Это было, конечно, нехорошо, но и поставлен на место я был чересчур уж спесивым тоном:

– Вам смешно при мысли, что есть на свете люди, которые занимаются подобной ерундой?

– Вы неправильно меня поняли. Помощь Израилю – вовсе не ерунда. Но мы ужасно смешные люди…

– Кто это – «мы»?!

– Евреи.

– Почему же евреи «смешные»? – Он так обиделся, что не желал признавать во мне соплеменника.

– Потому что мы – хвастуны.

– Гм. – только и выдавил он из себя, а я уж задал ему перцу:

– Ну, неужели нельзя сказать, что вы собрались повидать родственников или что-то купить-продать. Нет, у вас – особая миссия! Я не стыжусь своей бедности: вы видите, кто я. Но какую помощь Израилю можете оказать вы, если жизнь заставляет вас беречь каждый доллар: искать попутчиков на такси до аэропорта?

Тут пассажир мой совсем уж ударился в амбицию:

– Я инженер! Я оказываю государству Израиль техническую помощь.

Опять: не заводу, не проектному бюро, не какой-то фирме – государству. Только на таком уровне!

– Охотно верю, что вы инженер. Что вы хороший инженер. Но почему бы вам не сказать, что вы едете поработать, продвинуть техническую новинку.

Затоптал я, высмеял сделавшего мне добро человека, а сам оказался фанфароном похлеще его… Мало мне было мечтать, как, едва вернувшись в город, начну я разрабатывать «золотоносную жилу». Мало мне было грез, как я стану сколачивать партии пассажиров в «Кеннеди»… Я не собирался ни драть с них втридорога, ни запихивать по шесть клиентов в свой чекер, как сардины в банку. Пусть едут с комфортом, по пятеро. Пусть платят всего по шесть долларов. Пусть их! Тридцать долларов за ходочку – не вкусно. Но всего этого мне было мало! Хотелось еще и возвыситься над себе подобными: над таксистами.

Дожидаясь своей очереди на стоянке «International», ни минуты не мог усидеть я на месте. Перепрыгивая через лужи, бродил между рядами желтых машин, приставая чуть ли ни к каждому кэбби:

– Где ты взял «Кеннеди»?

– В отеле «Принц Джордж».

(Это третьесортная гостиница на Двадцать восьмой улице).

– И долго пришлось ждать?

– Часа два…

– Как же ты сегодня деньги сделаешь? – ханжеским сочувствием прикрываю я бушующее во мне ликование и прыг-скок – к другому:

– А ты где взял «Кеннеди». В «Ла-Гвардии»? Ждал полтора часа и приехал за девять долларов.

Не повезло парню, радуюсь я, а русских даже не спрашиваю. Эти торчат под «Мэдисоном» по полдня…

Дубогрызы! Тупицы! Годами сидят за баранкой и не знают, как нужно работать! И смешно глядеть на них, и жалко. Меня так и подмывало облагодетельствовать какого-нибудь кэбби, поделившись своим открытием. И если бы я это сделал. Бог уберег бы меня от беды, но я ни с кем не поделился…

Мой чекер уже стоял на выезде из загона-стоянки, готовый по команде диспетчера подрулить под навес, где клиенты усаживаются в кэбы, когда через дорогу, стуча каблучками, от здания аэровокзала перебежала гибкая огненно-рыжая женщина лет тридцати. И – ко мне:

– Поедем? Лексингтон и Тридцать пятая.

От этого места до моей «золотоносной жилы» – рукой подать.

– Леди, разве есть на свете человек, который способен в а м сказать «нет»?

Хохочет. Но и у меня прилив веселья. Когда это я был таким смелым, таким напористым?